Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

— О чём вы говорите, капитан Сигиллит? Ямамото-сан должен был сообщить вам, что Совет уже вынес…

Он не успел закончить.

По недовольным ноткам в голосе было нетрудно понять, куда ведёт эта речь. Сначала мне объяснят, что четверо уже наказаны. Затем напомнят о неприкосновенности Совета, его исключительном праве судить собственных членов и наверняка потребуют считать вопрос закрытым.

Позволять им перехватить инициативу, заболтать вопрос и снова увести преступников от расплаты я не собирался.

Как говорил уважаемый мной Александр Васильевич Суворов: удивил — значит победил.

Я сорвался с места.

Не церемонясь, одним взмахом обезглавил четвёрку монстров в человеческом обличье. Подхватил головы за волосы ещё до того, как их тела успели сдвинуться хотя бы на миллиметр, и сразу вернулся на прежнее место.

Для окружающих моя фигура, должно быть, лишь на краткое мгновение смазалась, а затем снова возникла на прежнем месте — уже с четырьмя головами, зажатыми в одной руке.

— Что вы там говорили, уважаемый советник? — доброжелательно спросил я, перехватывая длинные волосы и наматывая их на кулак, чтобы удобнее удерживать все четыре головы одной рукой.

В этот момент из обрубленных шей разом ударили фонтаны крови, окатив ближайших ясновельможных панов дворянской, но, к моему разочарованию, ничуть не голубой кровью.

Затем обезглавленные тела одно за другим рухнули на пол и ещё несколько секунд дёргались в судорогах.

Старичок сначала смотрел на останки своих бывших коллег, а потом медленно перевёл неверящий взгляд на головы в моей руке.

— Что? — спокойно спросил я, изображая искреннее недоумение, и слегка встряхнул своей ношей. — Мне просто хотелось сразу закрыть этот незначительный вопрос, чтобы потом больше к нему не возвращаться.

Я дал ему несколько мгновений осмыслить услышанное.

— Почему вы выглядите такими удивлёнными? — Станиславский в этот момент кричал бы: «ВЕРЮ!» — Разве это были не те четверо преступников, которые сначала организовали чудовищный по своей сути дом отдыха для моральных уродов, собрали под своей рукой незаконное бандформирование, укомплектованное занпакто, а следом подделали решение всего Совета и едва не развязали гражданскую войну, натравив Второй отряд на Одиннадцатый? Разве за подобное не полагается смерть?

Я по-доброму улыбнулся старичку.

— Или у Совета иное мнение?

Я сделал небольшой шаг вперёд.

Сразу несколько человек отшатнулись. Всего несколько мгновений назад точно такой же шаг закончился четырьмя обезглавленными телами на полу.

Я доброжелательно обвёл собравшихся взглядом.

— Не стесняйтесь, господа. Можете смело высказать мне свои возражения. И мы их… мгновенно уладим.

Под конец реплики я слегка опустил голову и взглянул на собравшуюся толпу исподлобья.

Затем чуть приподнял головы бывших советников, словно напоминая, насколько быстро умею разрешать подобные разногласия.

В ответ я услышал целую серию громких сглатываний.

Меня всегда умиляла святая вера власть имущих в собственную неприкосновенность.

За прожитые жизни мне не раз доводилось участвовать в революциях. Несколько из них я даже организовал самостоятельно. И каждый раз наблюдал одну и ту же картину.

Люди, годами распоряжавшиеся чужими судьбами, постепенно начинали считать своё положение не результатом договорённостей, силы или страха, а едва ли не фундаментальным законом мироздания. Они могли отправить на смерть тысячи человек, разорить целую провинцию или приказать вырезать мятежный город — и при этом искренне не допускали мысли, что однажды насилие может добраться и до них.

Они выкатывали грудь колесом и повелительным тоном раздавали приказы черноногим, которых даже за людей не считали. А затем получали от этих же черноногих пулю в грудь или палаш в брюхо — и смотрели на происходящее с таким искренним изумлением, будто мир только что нарушил установленный лично для них порядок вещей.

Будто убивать позволено было только им.

Вот и эти гаврики оказались ничем не лучше.

Они видели мою мощь, видели серо Пустого и вспышку, способную разнести половину Сейретея. Несколько минут назад сами едва не расстались с жизнью.

Но воспринимали всё это так, словно происходящее касалось кого-то другого и к ним самим не имело никакого отношения.

Да, я был опасен. Да, чудовищно силён. Однако в их головах между мной и ими всё ещё стояли две тысячи лет традиций, знатное происхождение, должности, охрана и само название «Совет сорока шести». Они привыкли считать всё это стеной, через которую никто не посмеет переступить.

Потребовались четыре обезглавленных тела на полу и головы их бывших коллег в моей руке, чтобы эта стена наконец треснула.

До собравшихся начало доходить: их звания не являются бронёй, а принадлежность к Совету не служит охранной грамотой. Я не собираюсь принимать их правила только потому, что они привыкли считать их нерушимыми.

У них должно было сложиться предельно ясное впечатление: если для защиты интересов Готэя 13 и принятия нужного решения потребуется обезглавить не четверых преступников, а весь Совет, несколько дополнительных взмахов меча меня не затруднят.

Старик шумно сглотнул, прокашлялся, возвращая себе голос, и наконец спросил:

— Чего вы добиваетесь, капитан Сигиллит?

В его тоне уже не осталось прежнего возмущения и готовности закатить мне скандал. Хриплый голос и довольно просительная интонация практически прямо говорили о том, что от угроз мы сейчас перейдём к торгу. А это было как раз то, что мне нужно.

Я расслабленно улыбнулся и неторопливо вложил меч в ножны.

Жест был предельно понятным: пока я готов разговаривать.

Правда, четыре головы по-прежнему болтались в моей левой руке, не позволяя собравшимся забыть, чем закончится беседа, если мы не сумеем договориться.

— Думаю, нам действительно стоит как следует поговорить, — произнёс я. — Предлагаю пройти в зал и оставить при разговоре только тех, кто вправе принимать решения.

Я перевёл взгляд на охранников.

Те стискивали древки копий так, что костяшки пальцев побелели, а струйки пота, катившиеся по лицам, как всегда, заставили мой мозг подкинуть мне старенький мем.

Впрочем, по выражениям этих самых лиц и без того всё было ясно: вступать со мной в бой им отчаянно не хотелось, но самостоятельно опустить оружие в присутствии советников они тоже не решались.

Весьма неприятное положение: продолжать изображать угрозу было страшно, а перестать — опасно уже для службы.

Советники быстро переглянулись. Несколько взглядов сошлись на старике, окончательно подтверждая, кто именно сейчас говорил от их имени.

Главный в этой стае чернильных душонок помедлил лишь мгновение, а затем коротко кивнул.

— Пройдёмте.

Старик развернулся к залу, но я не торопился следовать за ним.

Сначала поднял свободную руку и