"Фантастика 2026-132". Компиляция. Книги 1-21 - Сергей Анатольевич Панченко

Ничего не могу поделать, — строго сказал я. Нам, врачам, строгость всегда удается наилучшим образом, сам не знаю, отчего, — Сифилис — крайне прилипчивая болезнь, а ваш случай не самый простой. Чтобы вылечить его, мне приходится в значительных количествах уничтожать направленным излучением вредоносные бактерии, так называемые «Treponema pallidum», находящиеся в вашем организме.

— Конечно, я все понимаю, — закивал он головой, как китайский болванчик, — Но, может, можно ускорить процесс?

— Если вам кажется, что мой метод излишне долог, обратитесь к обычным врачам. Пусть лечат вас ртутной мазью.

— Ну зачем же ртутной… — пациент мгновенно сделался покладистым и улыбчивым, — Я все понимаю. Раз три, значит, три. Конечно. А вот еще… Профессор, возможно ли будет впоследствии обратиться по другому вопросу, столь же деликатного свойства?

— Например?

Пациент покраснел. Точнее, едва заметно порозовел. Слишком большой слой подкожного жира, чтоб явственно краснеть.

— Я имею в виду, возможность, так сказать, полноценной личной жизни. Как говорят врачи, potentia[1].

— Не занимаюсь, — отрезал я решительно, как ланцетом полоснул, — Если вас это интересует, обратитесь к доктору Кляушвицу, он практикует на Хунд-штрассе, неподалеку.

— Ох, простите, профессор, премного простите. Конечно. Итак, еще три процедуры. Буду у вас в пятницу.

— Жду вас, — сказал я, вытирая руки белейшим полотенцем и уже жалея, что так грубо ответил.

— Оревуар!

Когда пациент вышел из смотровой, я все еще стоял возле раковины и глядел в собственное отражение. Скверное, скажем честно, отражение. Глаза вполне человеческие, серые, но извольте видеть, какое нервическое у них поведение, скачут совершенно непредсказуемо. Как у тех бедолаг, что когда-то, собрав по частям в воронках, тащили ко мне на операционный стол.

Нервы, дружище Фриц, у тебя попросту сдают нервы. Излишнее напряжение. Оно уже, несомненно, сказывается. Стал слишком резок с пациентами, грублю не к месту. Есть такое заболевание — душевное ужесточение?.. Кажется, нет. Не помню.

Очнулся я от звука собственного голоса, и обнаружил, что напеваю:

Милая Аида, солнца сиянье,

Нильской долины дивный цветок.

Ты радость сердца, ты упованье,

Моя царица, ты жизнь моя![2]

Удивительно прилипчивое либретто, привязалось, как окопный тиф. А в минуты размышлений так и вовсе начинаю напевать, сам того не замечая.

В смотровую заглянул доктор Борлиндер, мой ассистент. Как всегда, безукоризненно выбрит и прекрасно одет. Может быть, излишне щеголевато, но ему это идет. Доктор Борлиндер прекрасный человек, мой незаменимый помощник. Что бы я делал без него?

— Профессор? — он вежливо постучал костяшками в дверь, — Пациентов больше на сегодня не записано. Я могу быть свободен?

— Конечно, доктор. Благодарю вас за помощь, вы, как обычно, необычайно мне помогли.

Доктор Борлиндер смутился, как полагается воспитанному человеку и профессионалу своего дела.

— Вы преувеличиваете, профессор. В конце концов, я обычный врач, в любой клинике таких пруд пруди.

— А я тогда кто? — сердито спросил я.

— А вы — лебенсмейстер, — сказал он негромко, но твердо, — Мировое светило и надежда медицины.

При слове «лебенсмейстер» вздрогнул отчего-то я сам. Быстро оглянулся, точно пытаясь себя уверить, что в смотровой кроме меня и доктора Борлиндера никого нет.

— Кхм. Простите, а этот… это… Оно где?

Доктор Борлиндер — необычайно проницательный человек, что неудивительно. Незаменимое качество для хорошего ассистента на сложных операциях.

— Это уехало после обеда, — спокойно сказал он, — Стащило из моего бумажника двадцать марок, между прочим. Не исключено, что снова на кокаин и женщин сомнительной репутации, чье общество в последнее время делается навязчивым.

— Бога ради, простите! — кажется, у меня даже кулаки сами собой стиснулись, а голос зазвенел совершенно недопустимым для мирового светила и надежды медицины образом, — Вот, возьмите, пожалуйста…

— Ерунда, профессор, не стоит. Поменьше вы бы обращали на него внимания. Насколько я вижу, в последнее время вы находитесь в очень утомленном состоянии. Не желаете, я налью лавровишневых капель?

— Ни к чему. Мне просто нужен небольшой отдых, доктор. Кстати, надеюсь, вы не слишком спешите домой сегодня?

— Нужна моя помощь на операции? — деловито уточнил доктор Борлиндер.

— Нет, сегодня никаких операций. Я надеялся, вы останетесь на ужин. Фрау Зельда приготовила свой легендарный гуляш со свининой. Фантастическая вещь, возвращает волю к жизни сильнее, чем все мои лебенсмейстерские чары. Говорит, фамильный рецепт от ее прабабки, которая была домохозяйкой у одного тоттмейстера.

При упоминании тоттмейстера доктор Борлиндер нахмурился, как и полагается всякому врачу, но сразу было видно, что предложение будет им принято. Совместные ужины составляли нашу добрую традицию, а в последнее время часто служили и единственной отдушиной. С тех самых пор, как я провел ту злополучную операцию и…

Но поужинать нам так и не удалось, потому что в прихожей тревожно и дерзко зазвонил телефон. Мне оставалось лишь развести руками.

— Слушаю, — сказал я в трубку, — Кто это?

Мягкий голос из трубки ответил, кто, и у меня мгновенно засосало под ложечкой. Впрочем, спустя секунду голос произнес — «Соединяю вас с господином …», и у меня отлегло от сердца. Зря отказался от капель, вот уже и от обычного телефонного звонка хватает невидимой рукой за кишки. Нервы ни к черту. Да и время, время сами знаете, какое…

— Привет, Фридрих!

Только один человек называет меня по второму имени, Фридрихом. Я же называю его так же, как называл двадцать лет назад, когда мы вместе барахтались в окопах.

— И тебе привет, Хейнц.

Голос у моего приятеля Хейнца очень звучный и уверенный, совсем не докторский. Что никогда не мешало нам мило болтать в те краткие минуты, когда мы оба находили свободное время. Кажется, у него этого времени было еще меньше, чем у меня. А ведь и я, надо думать, не самый последний в Берлине человек…

— Как житье, старик?

Вот уж и старик. Хотя отражение в зеркале смотровой неумолимо — старик. Глаза, разве что, выглядят еще ничего, но в них столько затаенного испуга, что и они не молодят.

— Житье терпимое, Хейнц, — ответил я в трубку, — Вожусь с пациентами, как обычно.

— Все гонорея да сифилис?

— На праздники я оставляю герпес.

Он довольно засмеялся. Здоровый, хорошо питающийся человек с хорошим чувством юмора. Такой не страдает от нервических приступов и не глядит тревожно в зеркало, следя за собственными глазами.

— Слушай, Фридрих, — голос его очень быстро стал серьезным,