"Фантастика 2026-132". Компиляция. Книги 1-21 - Сергей Анатольевич Панченко

— Вероятно, — сказал осторожно я. Сразу понимая, что на вечере можно ставить крест. И на ужине с доктором Борлиндером, и на театральной ложе, на которую у меня абонемент. Не услышать мне сегодня «Аиды», не услышать, как Радамес в первом действии поет: «Ах, если б я был избран… И мой вещий сон сбылся бы!..»

Но людям вроде Хейнца не отказывают.

— Хотелось бы тебя увидеть, старик. Сможешь нанести визит? Я бы подъехал к тебе, но сам понимаешь…

Хейнц не закончил фразы, но я и так, конечно, все понял. Все верно. Если бы он вздумал подъехать ко мне на квартиру, которая отчасти и моя клиника, все полицейские квартала замерли бы по стойке «смирно», как фонари. Ни к чему такое внимание практикующему врачу, на чьей двери висит скромная табличка «проф. Фриц Фридрих Вервандер. Мужские и венерические болезни. Прием с десяти часов».

— Буду у тебя через час, — кратко сказал я в трубку.

— Идет.

У Хейнца я был через сорок минут. Точнее, у его порога. Организация, в которой служил мой старый друг, была слишком солидной, чтоб пускать к нему людей без разбора, так что мне пришлось показать охраннику документы и ждать несколько минут, пока он впишет мою фамилию в журнал. Строго у них тут. Оно и понятно. Времена не простые…

Хейнц совершенно не изменился, все тот же румяный и широкоплечий крепыш. Меня он поприветствовал совершенно искренне, щедро размяв в объятьях плечи и спину. Хейнц — не тот человек, что забывает старых друзей, что редкость в наше время. Поэтому время от времени я позволяю себе снять телефонную трубку и позвать его. Зная, что старина Хейнц всегда поможет «проф. Фрицу Фридриху Вервандеру». Разговор, видимо, намечался серьезный, потому что Хейнц долго усаживал меня в кресло, беспричинно смеялся и даже изъявил желание послать человека за шнапсом, чтоб отметить встречу.

— Прекрасный шнапс, — утверждал он, — Сорок градусов! Лечит все душевные недуги с одной рюмки!

— Во-первых, шнапс должен быть не сорок градусов, а сорок два, — наставительно сказал я, чувствуя себя совершеннейшей развалиной рядом с этим пышущим здоровьем медведем, — А во-вторых, давай обойдемся без прелюдий. Мы с тобой старые приятели и можем не пудрить друг другу мозги, так?

— Ладно, — Хейнц посерьезнел мгновенно, как врач, которому надо объявить пациенту диагноз, — Дело тут вот в чем. Пришла тут на тебя одна бумажка. Бумажек на тебя приходит немало, сам понимаешь, каждый месяц с десяток набирается. Ты никогда не думал эмигрировать, Фридрих? — вопрос был внезапный, я почувствовал, как напрягаюсь, — Поехал бы в Париж, в Ниццу, в Барселону… В Москву, наконец. Не хмурься, у большевиков магильеры нынче в большом почете, не то, что у нас. Благодарности от нашей Отчизны не больше, чем у полковой шлюхи! А ты с твоей головой… Господи, да ты бы мог получить кафедру в любом университете на выбор! Ты же гений, Фридрих! Ты основа хирургической трансплантологии! Титан!

— Благодарю, — сказал я с тщательно выдержанным прохладным достоинством, — Предпочитаю Берлин. Германский воздух достаточно полезен для моего здоровья, а вот французский климат не по мне. Насколько помню, там отчаянно большое содержание свинца в атмосфере.

— Ну конечно, лучше играть в оскорбленную добродетель. Мучиться собственной бесполезностью и лечить богатых сифилитиков, — язвительно хмыкнул Хейнц — А по ночам на кухне проводить опыты.

— Не говори глупостей, у меня есть операционная, к тому же…

— Скоро ты можешь сменить ее на уютное помещение в подвале, быть может, даже нашего здания. Но не думаю, что тебе позволят оперировать. Ты не хуже меня знаешь, что всякие магильерские фокусы в республике объявлены вне закона. И сам же наживаешь себе врагов. Зачем?

Я пожал плечами и сделал вид, что смотрю в окно. За стеклом мела метель, выбравшаяся на улицы только с темнотой, мела нетерпеливо и зло, настигая одиноких прохожих.

— Вы ведь все равно меня не расстреляете, верно, Хейнц? Ну отправите куда-нибудь с глаз долой, в ту же Францию. Но не расстреляете. У вас же тут собрался чертов орден тайных магильеров! Или в наше время и ворон ворону глаз выклюет?

Хейнц нахмурился.

— Между прочим, — отчетливо сказал он, — С некоторыми пришлось так и поступить. Слишком упрямы или слишком негибки, пережитки дрянной эпохи. Опора кайзера, синие мундиры, клятвы… Словом, те еще опилки в головах. Некоторых пришлось… Ты понимаешь.

— Не понимаю.

Опять я грублю там, где этого можно было бы избежать. Издергался за последнее время, хоть в санаторий ложись. Но Хейнц не разозлился, остался терпелив и спокоен.

— Мы не можем сейчас позволить себе слабости, Фридрих. После революции нас всех втоптали в грязь, и так глубоко, что лучше бы поменьше шевелиться.

— Как бактерии, — вставил я, — Которые пытаются не привлекать к себе внимания иммунной системы до тех пор, пока не захватят весь организм.

— Мы не собираемся ничего захватывать. Мы — старая магильерская гвардия, а не какие-нибудь революционеры-бомбисты. У нас в груди — горячее, бьющееся сердце.

— Извини, но я думал тебе известно, что анатомически сердце магильера ровно никак не отличается от сердца обыкновенного человека.

— Когда я был лебенсмейстером, то тоже так считал.

— А сейчас ты кто?

— Сам уже не знаю, — признался Хейнц, тоже делая вид, что его необычайно интересует вьюга за окном, — Сейчас, наверно, даже язву желудка не зарубцую. Отвык. Но вот на счет сердца… У нас, магильеров, эта мышца отчего-то ноет до сих пор.

— Тоска по старым временам, — определил я кратко, — Вот и весь диагноз. А если быть откровенным, отчаянное желание вознестись выше прочих, сделаться особенным и привилегированными. Вот и весь секрет вашей сердечной болезни.

— Так у тебя, значит, не магильерское сердце? Ничего не томит? Не ноет?

— Нет, видимо мне досталось вполне человеческое.

— Наши сердца зовут нас вперед, — произнес Хейнц. Прозвучало немного выспренно, но здесь, в роскошном кабинете, отчего-то вполне естественно.

— Пусть так. Значит, собираетесь выиграть выборы?

— Не сразу, но выиграем, — заверил Хейнц, — У нас надежная база и лучшие люди. Магильеры вернутся в Германию, Фридрих, вернутся не как пощаженные псы, которых милосердно пускают обратно в дом, а на правах ее достойных слуг.

— Слуги,