Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Слушай всё, что они болтают, — инструктировал я его каждый раз, когда мы оставались одни. — Каждое турецкое слово. Каждую фразу охранников. Любой топоним, любое название деревни, даже самое дурацкое. Понял?

Лукьян кивал с серьезным видом. Он в уме начал составлять своеобразный «словарь выживания». Направления, расстояния до соседних поселений, имена местных старост, обрывки расписания купеческих караванов, приходящих за вином Мехмеда. Это был информационный мусор для обычного раба, но для нас — детали шифра, который однажды мог спасти нам шкуры.

Я же, со своей стороны, взялся за изучение ландшафта с маниакальным упорством картографа. Каждый раз, когда меня под конвоем выводили вниз, к ручью за водой или к глинистому обрыву за сырьем, я работал как сканер. Запоминал расположение и изгибы троп, оценивал крутизну склонов, направление водотоков. Правило элементарное, известное любому туристу: реки текут к морю. Значит, если идти вдоль русла вниз, продираясь сквозь заросли и овраги, рано или поздно выйдешь к морскому побережью. К спасению. К шансу.

Сидя под навесом в редкие минуты отдыха, я вспоминал тактику Майкла Скофилда. Набивать татуировки на теле, конечно, было нечем, да и глупо, поэтому я пошёл другим путем. Выпросил у Мехмеда несколько листов плотной бумаги, соврав, что мне необходимо некое творческое отвлечение, чтобы «мысли были чище, а изделия лепились краше». Хозяин, оценив возросшую прибыль от моих горшков, милостиво пожаловал мне то, что я просил.

Я брал кусочек остывшего угля из нашей печи и корябал на бумаге. Это не была явная карта с крестиком и надписью «Выход здесь». Это была… абстрактная муть, честно говоря. Какие-то витиеватые линии, завихрения, непонятные геометрические фигуры, имитирующие цветочные орнаменты и природные мотивы. Солидный закос под Пикассо или больного шизофренией художника, но для меня эти закорючки складывались в четкую схему перевалов, постов охраны и русла реки.

Однажды вечером Юсуф решил проявить служебное рвение. Он ввалился под наш навес, обдав нас запахом кислого пота и чеснока, и принялся шмонать наше убогое имущество. Он выхватил у меня из рук лист с очередным «шедевром», посмотрел на исчерканную углем бумагу, повертел её и так, и эдак.

— Что это за мазня, гяур? — гаркнул он, брызгая слюной.

Он прищурился, пытаясь найти скрытый смысл в моих художествах. Я сидел с каменным лицом, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Одно лишнее движение — и весь план пойдет прахом вместе с моей головой.

— Курица лапой нарисует лучше, чем ты, шайтан, — презрительно фыркнул Юсуф. Он громко, раскатисто заржал и швырнул небрежно лист мне прямо в лицо. Бумага сухо шлепнулась о мою грудь и упала в грязь. Охранник развернулся и ушел, довольный собой.

Я медленно подобрал лист, расправил его и сдул пыль. Работа продолжалась.

Ночами, когда Лукьян уже тихо похрапывал, свернувшись калачиком на циновке, я лежал на спине и смотрел в небо сквозь дыры в камышовой крыше. Анатолийские звезды были яркими, колючими. В ясные ночи я без труда находил Полярную звезду и выверял стороны света. Синоп — на севере. Море — на севере. Я вбивал эти ориентиры в свой мозг калёными гвоздями.

Но каждый раз, когда я закрывал глаза, пытаясь уснуть, на меня наваливалось одно и то же глухое, удушающее чувство. Расстояние. Оно давило физически. Между мной и Доном лежали даже не десятки, а многие сотни вёрст. Дикие степи, горы и хребты, враждебные территории, кишащие татарами и янычарами. И даже если мы чудом вырвемся из этой зелёной клетки, даже если я смогу протащить Лукьяна по камням и колючкам к побережью… Что дальше? Как пересечь Черное море, если у нас нет ни корабля, ни денег, ни малейшего понимания навигации?

Ответа в тёмном небе не было. Была лишь гнетущая тишина. Но и безнадежности я не испытывал. Мой внутренний стержень, выкованный в боях за острог и закаленный на галере, не давал трещин. Оставалась только злая, упрямая привычка выживать. Действовать, не оглядываясь на масштаб проблемы. Шаг за шагом. Горшок за горшком. День за днём.

* * *

Гранитный диск круга мерно поскрипывал, смазанный остатками животного жира. Выверенное за месяц непрерывной практики вращение задавало ритм каждому прожитому дню. Мои пальцы, загрубевшие от постоянного контакта с песком, мягко, но настойчиво вдавливались в прохладную, податливую глиняную массу. Из бесформенного серого куска на глазах вырастали ровные стенки очередного сосуда под воду и другие нужды.

Наша самодельная фабрика под покосившимся лозовым навесом приобрела черты стабильного, уверенного производства. Вокруг центрального кола выстроились ровные ряды сохнущих изделий, ожидающих закладки в раскаленную земляную нору. Моя производительность прочно закрепилась на отметке в тридцать, а иногда и сорок единиц утвари за одну неделю. Мы штамповали все: от глубоких мисок для повседневной похлебки до пузатых горшков и примитивных масляных ламп, которые позволяли местным освещать свои жилища долгими вечерами.

Мехмед быстро смекнул, какую золотую жилу он раскопал в собственном подвале. Спустя пару недель активной формовки он перестал ограничиваться потребностями одной лишь своей деревни Дикмен. Теперь его мулы, навьюченные корзинами с соломой, методично уходили по тропам к соседним крупным поселениям. География сбыта росла.

Экономика этого глиняного бизнеса была предельно прозрачной. Я отлично понимал, что доходы эфенди от продажи моих горшков вряд ли сравнятся с барышами от оптовой торговли шелком или специями. Сырье не стоило ни гроша, труд рабов обходился в пару плошек бобов. При этом спрос на хрупкую, постоянно бьющуюся керамику в горах не иссякал никогда. Для мелкого помещика Мехмеда это стало весьма ощутимой прибавкой к основному доходу от виноградников. Если перевести на условные мерки из далекого двадцать первого века: этого прибытка хватало парню не только на пачку сухариков, но и на шоколадку «Сникерс».

Моя возросшая полезность незамедлительно сказалась на физическом комфорте. Одним туманным утром, когда солнце еще только цеплялось за верхушки кипарисов, к навесу приковылял местный курящий кузнец. Зажав в зубах трубку, он сбил зубилом центральное кольцо моей цепи и нарастил звенья до максимального предела. Ощущение того, что ты способен расставить ноги шире плеч и сделать нормальный, полноценный шаг к кромке ручья, ударило в голову покрепче браги. Бегать трусцой, изображая из себя Усейна Болта на горном склоне, с такой гирей все еще не вышло бы при всем желании, но базовых человеческих движений она больше не сковывала.

Следом за свободой шага улучшился и паёк. В нашей затертой деревянной посудине теперь