Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

усердно мостил её внутренности плоскими обломками скал. Я подошел к яме, потирая ноющую поясницу, и заставил толмача пробить у самого дна узкий боковой канал. Без хорошей нижней тяги нормального жара в такой норе не добиться.

Третий день встретил нас запахом дыма. Мы развели костер прямо внутри выкопанной печи, щедро подкидывая звонкие сухие ветви кипариса и дуба. Огонь гудел в каменном мешке, раскаляя стенки. Я дождался, пока основная масса дров осядет багровым, пульсирующим слоем углей, и мы с Лукьяном при помощи двух рогатин предельно бережно опустили подсохшие заготовки на дно печи, на подушку из золы и мелких углей. Сверху яма была накрыта широкими каменными плитами с небольшими зазорами для беспрепятственного выхода дымного потока.

Потянулись долгие, изматывающие часы ожидания. Я регулярно скармливал печи новые порции щепы, поддерживая ровное, сильное горение. Лукьян сидел на корточках в паре шагов от источника жара и нервно обгрызал обломанный ноготь на левой руке. Воздух вокруг дрожал от зноя. В этой вырытой дыре сейчас решалась не просто судьба кусков обожженной земли — там запекался наш единственный пропуск к сносному существованию в поместье. Ошибка означала возвращение под палящее солнце и гарантированные удары витой плетью для нас обоих. От которых Лукьян мог бы и не выжить.

Когда солнце начало проваливаться за горный хребет, я отодвинул верхние плиты. Жгучий воздух ударил в лицо. Подцепив рогатиной первый подопытный образец, я бережно вытащил его наружу и поставил на землю остывать.

Миска выжила. Глина поменяла свой цвет на приятный, насыщенный красновато-коричневый оттенок. Стенки заметно затвердели, намертво зафиксировав заданную форму. Я дождался, пока поверхность перестанет обжигать кожу, и несильно щелкнул по борту ногтем. Раздался лёгкий, сухой, высокий звон — звук состоявшейся керамики. Не шедевр античного искусства, конечно, но крепкая, рабочая утварь.

Из шести отправленных в жерло заготовок целыми вышли четыре: пара чаш и два горшка. Одно изделие дало широкую трещину по всему боку из-за чересчур резкого скачка температуры, а другая посудина просто осела внутрь себя — я слишком истончил опорную стенку при формовке. Но результат был налицо. Я выстроил выжившую четверку на ровной деревянной доске, чувствуя, как руки пробивает мелкая, предательская дрожь. В этой примитивной посуде было заключено не меньше нервных клеток, чем в чертежах оборонительных ежей для острога.

Уверенные шаги подкованных сапог возвестили о визите начальства. Мехмед-эфенди явился в сопровождении Юсуфа, чья челюсть все еще красовалась лиловой припухлостью. Хозяин виноградников молча подошел к доске, взял крайнюю миску и поднял ее на уровень глаз. Он вертел изделие в узловатых пальцах, рассматривая толщину краев, затем пару раз постучал костяшкой по днищу. Обернувшись к охраннику, Мехмед выхватил у того кожаный бурдюк и щедро плеснул воды прямо в горшок. Жидкость осталась внутри, не выдав ни единой капли на наружных стенках. Хозяин с размаху поставил утварь на доску — она встала ровно, без перекосов.

Мехмед перевел свой цепкий взор на меня.

— Годится, — уронил он короткое, ёмкое слово, которое Лукьян торопливо перевел дрогнувшим голосом. — Продолжай свое дело. Посуда нужна постоянно — и мне в хозяйство, и на продажу в нижнюю деревню. Но железо на ногах пока останется. Заслужи доверие.

* * *

С того самого утра, когда Мехмед благосклонно принял кривоватую тестовую миску, наша ежедневная реальность совершила крутой разворот. Мы с Лукьяном больше не надрывали спины на террасах, обливаясь потом под безжалостным анатолийским солнцем. Наш доступный мир разом схлопнулся до размеров скрипучего навеса, самодельного гончарного круга из гранитного валуна и вырытой в склоне обжиговой ямы. Со стороны это выглядело как еще большая изоляция, но на деле этот пропахший сыростью и золой клочок земли давал нам куда больше настоящей свободы, чем все бесконечные виноградные плантации хозяина вместе взятые.

Здесь не было надсмотрщиков, стоящих над душой с витыми плетьми и палками. Нам не приходилось каждую секунду вслушиваться в гневные окрики и ловить затылком чужие взгляды. Мы установили собственный ритм. Я сидел в спасительной тени, прохладная грязная жижа приятно холодила стертые ладони, а мерный скрип деревянной оси под камнем действовал на расшатанные нервы успокаивающе. Глядя на вереницы рабов вдалеке, карабкающихся по склону с бадьями воды, я отчетливо понимал: мы вытянули счастливый билет, и теперь главное — не выпустить его из рук.

Я работал от рассвета до того момента, пока сумерки окончательно не съедали очертания предметов. Дни сливались в непрерывный цикл вращения, давления и формовки. Кожа на ладонях задубела, впитав мельчайшие частицы кварца, зато пальцы с каждой новой заготовкой вспоминали забытую пластику всё лучше. Движения, поначалу дерганые и угловатые, приобретали уверенную текучесть. Мозг уже почти не контролировал процесс, передав управление мышечной памяти.

Уродливые, кособокие сосуды первых дней стремительно эволюционировали. Стенки становились тоньше, изгибы ровнее, а симметрия больше не вызывала желания разбить изделие об стену. Я чувствовал, как кусок бесформенной грязи под легким, но жестким нажимом преображается в осмысленную, полезную вещь. И в этой примитивной созидательной работе находилась странная, почти первобытная отдушина, не позволяющая скатиться в пропасть отчаяния.

Набив руку на базовых формах, я принялся расширять ассортимент. Обычных плошек Мехмеду скоро станет мало, рынок требует разнообразия. Я начал экспериментировать, делая упор на утилитарность. Сперва пошли глубокие миски с намеренно утолщенным, бронированным дном — такие отлично переносили резкие перепады температур в печи и служили гораздо дольше. Вытянуть идеально ровное дно без трещин оказалось той еще задачкой, требующей ювелирного контроля над мокрыми пальцами.

Затем настала очередь узкогорлых кувшинов. В здешнем климате и при специфике хозяйства Мехмеда тара под вино и масло ценилась на вес золота. Формирование узкого, высокого горлышка заставляло попотеть: стенка норовила оседать и складываться гармошкой внутрь под собственным весом. Приходилось держать ровное, не слишком медленное вращение круга и вытягивать горло постепенно, в несколько приёмов, давая глине чуть подсохнуть до кожетвёрдого состояния. Стенку изнутри я поддерживал гладкой, изогнутой палочкой, тщательно зашлифованной и смоченной водой, — вырезал её из дубовой щепы. Когда первый такой кувшин благополучно пережил сушку и его не повело, я позволил себе мстительную, самодовольную улыбку. Завершали линейку пузатые, широкие горшки для варки похлёбки — вместительные, с надёжными, загнутыми наружу краями.

Лукьян тем временем претерпевал метаморфозы не менее разительные, чем шмат глины на моем круге. Бывший посадский человек, интеллектуал и тряпка, врос в роль подмастерья так органично, словно занимался грязной работой всю сознательную жизнь. Вся суета с инфраструктурой легла на его плечи. Он часами топтал глину в корыте ногами, с ожесточенным усердием