"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Слушала, — поправила Айра. — Очень внимательно. Руки при этом скучали. — Она подвинула огниво к нему. — Фокусы показывают за деньги, господин ректор. Это был довод. Вы весь вечер подводите меня к мысли, которую боитесь сказать вслух: что вещь нельзя доставать. А я вам отвечаю заранее: доставать — можно. Вопрос не в замках. Замки — моя часть работы, и вы только что видели, чего она стоит. Вопрос в том, что делать с ней потом, — и вот тут мне нужны вы.

Он взял огниво. Взвесил на ладони — старый герб, сточенный до теней, — и убрал не на полку. В карман.

В карман. От меня. Приятно, когда тебя принимают всерьёз, — хотя, по чести, из этого кармана я бы его тоже достала. Но не сегодня: у меня доводов больше нет, а огниво у него одно.

С самого спуска камень в правой ладони то и дело оживал — теплом, мягким толчком изнутри. А сейчас стало вдруг тихо. Совсем тихо, впервые за все эти дни. Айра согнула пальцы, проверяя. Выяснять, с чего вдруг, было некогда.

— Отец говорил: худшее — достать её тому, кто не понимает. — Он поднял на неё глаза. — Он не говорил, что делать тому, кто понимает половину.

— У меня есть знакомый каменщик. — Айра отпила отвара: про печи говорить было безопасно, печи имён не выдают. — Он недавно объяснил мне разницу. Запертого отпирать — поздно, говорит. Правильно — сломать замок, пока тебя им не заперли. Чтоб ни на тебя, ни на другого какого больше не находился.

— Ваш каменщик — опасный человек.

— Мой каменщик — самый спокойный человек из всех, кого я знаю. Он полжизни думал, прежде чем это сказать.

Про то, где он думал и почему так долго, она уточнять не стала. Дейны, она уже поняла, умели слышать недосказанное и умели его не трогать: он кивнул доводу, а не человеку, и не спросил ни имени, ни адреса. Своим можно не говорить. Своим нельзя врать. На этом они и стояли — оба, уже почти год, и пока держало.

За окном, далеко внизу, бухнул засов: Стихоплёт закрыл ворота на ночь. В очаге стрельнуло. Ректор Архонтии сидел на сундуке напротив воровки, держал в кармане собственное огниво, как вещественную часть, и молчал — на самом краю решения.

— Если мы это сделаем, — проговорил он наконец, — назад дороги не будет. Совет умеет прощать многое из того, что запрещает. Это — не простит.

— Совет и так меня не простит. Я родилась неудобной для его бумаг. — Айра поставила кружку. — Разница только в том, встретит он меня в очереди на сверку — или у пустого места, где лежала его вещь. Первое от меня не зависит. Второе — зависит.

— А что мы будем делать с ней потом, — он сам вернулся к её вопросу, — мы будем решать потом. Это не увёртка. Это порядок работ: сперва достаём — думать о ней сверху ямы удобнее, чем со дна.

Он молчал ещё вдох, потом встал.

— Тогда берём.

Договаривали уже не в комнатах. Он вышел проводить её, и разговор сам собой докатился до галереи над двором. Последняя тихая ночь лета лежала внизу — чёрная и тёплая, с единственным жёлтым пятном фонаря у ворот. Пахло остывающим камнем и яблоками из сада — те дозрели до того особого часа, когда падают сами, по одному, с мягким стуком, и никто их не считает. Через три дня здесь будут орать, бегать и ронять сундуки, у яблок появятся хозяева, у тишины — расписание. Сейчас двор спал, и его было почти жаль будить — даже мысленно.

Айра встала у перил, где камень ещё держал дневное тепло. Целое лето этот двор был её — от стены до стены, со всеми крышами и погребами. Странно было думать, что лето кончается не листом на доске и не гонцом, а вот так: ночью, разговором, решением, после которого всё пойдёт быстро.

— Условия, — сказал ректор. Слово легло знакомо, как старая монета: уговоров за ними водилось уже немало, и обоим это по-своему нравилось. — Первое: не в одиночку. Что бы вы ни задумали — я в деле, а не над делом. Второе: без вашей крови. Ваша кровь — самая дорогая улика в этой стране, и тратить её я запрещаю. Третье... — перед словом он помолчал, и от этого почему-то теплело, — третье: если станет ясно, что цена выше, чем мы думали, — мы останавливаемся. Оба. Без героизма.

— У вас все условия про то, как меня беречь. А про дело будут?

— Это и есть про дело. Вы — половина дела.

Сказал — и не запнулся: значит, не услышал себя. Айра не стала подсказывать. Просто запомнила оговорку — дословно.

— Тогда встречное. — Она повернулась к нему, спиной к перилам. — Раз я половина дела, я хочу знать вторую половину. Не сейчас — по мере. Но без этих ваших «вам лучше не знать»: я с этой фразой в одном деле не работаю. От неё люди тонут.

— Согласен. — Пауза перед словом была короткая, рабочая. — С поправкой: «не знаю сам» за отказ не считается.

— У вас этого добра, я смотрю, много.

— Наследственное, — сказал он без выражения, и она не сразу поняла, что это была шутка. Понял ли он сам — осталось невыясненным.

— Тогда моё условие. Одно. Не спрашивайте, откуда я беру людей и слова. У меня есть свои... поставщики. Они не продаются и не выдаются.

— Согласен. — Он смотрел вниз, во двор. — Я умею не спрашивать. Это, пожалуй, единственное, что у меня получается лучше вашего.

— Не льстите себе. Не спрашивать я тоже умею лучше.

— Останемся при своих.

Помолчали. Хорошо помолчали, по-рабочему: дело решено, но ещё не начато. Самый счастливый час любого дела — пока оно ещё никого не подвело.

— Я умею красть вещи, — нарушила молчание Айра. — Всю жизнь умела. Весной вон человека украла — получилось же. Но вещи, которую нельзя сжечь и нельзя показать, я ещё не крала. Интересно, какой у неё вес.

Она сказала это почти