Окончание кровавой весны 91-го - Алексей Шумилов

— Извини, — без особого сожаления, покаялся Максимов. — Не удержался.

Пары вокруг улыбались. Глаза Рудика весело сияли, но он с суровым лицом погрозил Андрею пальцем: «не увлекайся». Уже пришедший в себя, ухмыляющийся Русин, заговорщицки подмигнул. Максимов, поймал возмущенный взгляд Валерии, и сделал вид, что не заметил.

Песня закончилась. Андрей проводил Леру за стол, сел рядом.

Наутилус сменил Андрей Державин «Не плачь, Алиса, ты стала взрослой».

— Не, так не годится, — Саня метнулся к «Панасонику», выключил магнитофон, начал копаться в кассетных блоках. — Давайте, что-то из зарубежки поставим. О, нашел!

Щелкнул кассетоприемник, клацнула кнопка. Зазвучала тихая музыка под ритмичное посвистывание. Максимов вздрогнул, от накатившего чувства «дежавю», он узнал эту песню. Неожиданно динамики взорвались звуковым ударом, мелодия накатила волной, мощный голос Клауса Майне загремел в комнате:

'I follow the Moskva

Down to Gorky Park

Listening to the wind of change

August night

Soldiers passing by

Listening to the wind of change'.

Андрей прекрасно помнил эту песню, всю до самых последних строк. В той, прошлой жизни, она играла на вечеринке в студенческом общежитии, когда он впервые познакомился со своей первой любовью, Витой. Многократно просмотренный клип, с тысячами взметнувшихся в едином порыве рук с горящими зажигалками и бенгальскими огнями, рухнувшей Берлинской стеной, военной техникой, едущей по Красной площади, опечатался в сознании до мельчайших деталей. Но почему-то сейчас великолепная, чего уж греха таить, композиция Клауса Майне, вызывала абсолютно другие воспоминания и эмоции: Ельцина, выступающего в конгрессе, со словами «Боже храни Америку», стариков в убогих рваных пальтишках, пересчитывающих последнюю мелочь, чтобы купить хлеб. Максимов помнил бойню в Приднестровье, убитых вчерашних выпускников, ощерившийся обугленными провалами окон парламент, расстреливаемый прямой наводкой из танков, беспризорников, ворующих продукты на рынках, калек и нищих, лежащих на тротуарах и сидящих в переходах метро, рядом с картонками, расписанными просьбами о милостыне. Перед глазами вставала Чечня, трупы солдат, валяющихся на разгромленных улицах, пацаны-срочники, больше похожие на оборванных бомжей, чем на солдат когда-то великой армии…

Миллионы трагедий, унесенных человеческих жизней, сломанных судеб принес собой «ветер перемен». И оказался он не «добрым и ласковым», как в ещё одной популярном детском фильме, а колючим, злым и безжалостным к миллионам обычных людей…

Чего скривился? — удивился севший напротив Русин. — Песня не нравится? Не может быть!

— Клаус Майне — отличный вокалист, — сухо ответил Максимов. — В музыкальном исполнении, песня отличная. Но вот по смыслу…

— А что по смыслу? — удивился Саня. — Холодная война закончилась, мы с Америкой дружим. СССР останется, уже референдум прошел, коммерцией будем легально заниматься. Дальше будет только лучше.

— Действительно, Андрей, — вмешалась прислушавшаяся к разговору Валерия. — Что тебе не нравится, конкретно?

— Не всегда перемены приносят счастье, — бесстрастно пояснил Андрей. — У китайцев есть такое страшное проклятие: «Чтобы ты жил в эпоху перемен». А они мудрые люди.

— Да перестань, всё нормально будет, — отмахнулся Саня. — Летом выборы президента РСФСР состоятся. Вот ты на Ельцина гонишь, а его народ уважает. Борис Николаевич гарантированно победит, мировой мужик, сибиряк, из простого народа, за обычных людей горой стоит. «Исповедь на заданную тему» читал? Как он партократов разоблачает, а? Мы с брательником каждую строчку внимательно изучили. Не может такой человек что-то плохое сделать. Ему стыдно за то, как живут эти партийные чинуши, спецпайки получают, особняки себе строят, а обычным людям — шиш с маслом. Он порядок наведет, вот увидишь!

— Ой, дурак, — схватился за голову Максимов. — Опять свою шарманку о Ельцине завел! Ты всему, что написано, веришь⁈

— Ну да, а что? — на мгновение растерялся Саня. — Там всё по делу.

— На заборе «хер» краской намалевано, а за ним дрова лежат, — хмыкнул Андрей. — Вот о чем задумайся. Ельцин с семидесятых годов в партийной верхушке. Сначала в областной, потом на повышение пошел. И никаких воплей о партократах, нечестно получаемых пайках, ведомственных санаториях и других привилегиях не было слышно. Раз был партийцем, сидел в теплом кресле десятилетиями, руководил, не уходил с должности, молча пользовался благами, значит, его всё устраивало. Так ведь?

Рудин промолчал, задумался.

— Борцом с партократами он стал, когда «Перестройка» вместе с гласностью уже давно шагали по стране, — убежденно продолжил Максимов. — А книжечку эту для него написали, чтобы такие верующие как ты читали и молились на несгибаемого бойца с привилегиями, выползшего из укрытия, только когда стало можно критиковать, и потребовалась народная поддержка для дальнейшей карьеры…

В комнату заглянул Марк Рудольфович. Рудик метнулся к магнитофону, выключил звук.

— Я шашлыки поставил, дух уже вовсю идёт, — довольно сообщил отец Леры. — Петр Ефимович на костре плов варит, если кто хочет, можем угостить.

— А действительно, пойдемте, проветримся, подышим свежим воздухом, — предложила Лера. — Потом, опять сюда вернемся.

* * *

Сухо трещали догорающие ветви, брызгали в стороны огненные искры, на лицах парней и девчонок, рассевшихся вокруг костра, плясали отсветы пламени. Шипел и плевался паром, повешенный на толстом суке, огромный казан.

— О, — спохватился Вадик. — Я же гитару с собой, на всякий случай взял. Сейчас принесу.

Через минуту Громов появился с гитарой. Присел между Вадиком и Ингой, задумчиво тронул струны. Гитара гулко, басом застонала, разрушив тишину.

— Спой, что-нибудь, Вадик, — попросила Жанна.

— Не, у меня плохо получается, — чуть смутился Громов. — Медведь на ухо наступил, точнее, на горло. Играть ещё могу, но петь не просите.

— У нас Олежка неплохо поет и на гитаре играет, — улыбнулся Серега. — Я его в сквере с Миленой и её брательником видел, Хорошо там исполнял.

— Цыганков, а ты не врешь? — подозрительно прищурилась Колокольцева. — Мы все с первого класса друг друга знаем. Что-то Гринченко на пении вокальными талантами не блистал. И с гитарой я его ни разу не видела.

— Он не врет, — тихо ответил Олег. — Гитара мне от бати досталась. Сначала он учил, потом, когда проблемы начались, меня в музыкальную школу отправили. Я этого жутко стеснялся и от всех скрывал. Даже гитару оставлял у учителя, чтобы с собой не носить.

— Извини, — на секунду смутилась Лена.

— За что? — искренне удивился Гринченко. — Все нормально.

— Спой, Олег, — попросила Лера. — Какую-нибудь хорошую песню.

— Виновнице торжества не отказывают, — сразу