Кьяроскуро - Горан Скробонья

бедро, в результате чего навсегда остался хромым. В его семье существовало поверье, что эти уродства вызваны тем, что во время посещения ярмарки его беременную мать напугал слон.

Несмотря на отталкивающую внешность Меррика, мать заботилась о нем. Она сама была инвалидом, но родила еще троих детей, двое из которых умерли в младенчестве. В 1873 году она скончалась от пневмонии, и это стало страшным ударом для Джозефа. Отец женился во второй раз, и мачеха не проявила снисходительности к пасынку. Удивительным образом настолько изувеченный Джозеф сумел устроиться на работу в табачную лавку, но правая рука вскоре стала слишком большой, чтобы скручивать сигары. Отец получил для него разрешение на продажу перчаток по домам, но Меррик почти ничего не смог заработать, потому что потенциальные покупатели пугались и испытывали отвращение к его внешнему виду. Отец и мачеха отказались содержать Джозефа, поэтому в семнадцать лет он попал в дом престарелых в Лестере, где с ним обращались крайне сурово.

Меррик понял, что из этой ситуации для него есть только один выход. На него и так постоянно пялились незнакомцы – так почему бы не начать просить у них за это деньги? Он нашел импресарио, который отвез его в Лондон и стал показывать в пабе через дорогу от Лондонской больницы, где его и нашел Фредерик Тривз. Остальную часть истории Глишич знал благодаря Муру, но все равно удивился подробностям, услышанным от Меррика. Тот рассказал их в своей странной манере, своим голосом, искаженными словами, которые, опять же, не могли скрыть его искренности и ума. Многие добрые люди после письма, отправленного мистером Карром в «Таймс», позаботились, чтобы покрыть расходы больницы на пребывание Джозефа. Среди них была актриса Мадж Кендал: она помогала собирать средства и часто присылала подарки, одними из любимых у Меррика стали ее фотография и новое изобретение – граммофон. Он никогда не встречался с миссис Кендал, но хорошо помнил краткий разговор с прекрасной подругой доктора Тривза, миссис Лейлой Мэтьюрин. Джозефа навещала даже принцесса Уэльская и каждый год посылала ему рождественскую открытку.

Глишич спросил, как Джозеф проводит свои дни здесь, в окружении медицинского персонала и пациентов. Меррик объяснил, что ему нравится создавать макеты известных мест и что его любимая миниатюра – репродукция Майнцского собора, которую он хранит в своей комнате в подвале рядом с фотографией миссис Кендал. Для необычного пациента сделали специальную кровать, чтобы он мог спать в вертикальном положении, а комнату оснастили всем необходимым – за исключением зеркала.

Меррик с восхищением рассказал, как доктору Тривзу удалось с помощью миссис Кендал сводить его в Королевский театр на Друри-Лейн, как он из личной ложи смотрел рождественскую пантомиму, как выступление его очаровало и наполнило благоговением. Джозеф трижды покидал Лондон на каникулы, провел несколько недель в сельской местности. Он поехал на поезде, один в пустом вагоне, остановился в Фосли-холле, поместье леди Найтли в Нортгемптоншире, где его поселили в домике егеря. Он целыми днями гулял по лесу на территории усадьбы и собирал полевые цветы. Глишича тронула эта история: как же мало нужно человеку, от которого отвернулся мир, чтобы познать счастье. Немного доброты и человечности могут исцелить даже самые тяжелые душевные страдания.

Тут писателя осенило.

– Мистер Меррик… вы слышали ночью что-нибудь необычное, когда находились в своей комнате в подвале?

Человек-слон покосился на аккуратно подстриженную вечнозеленую изгородь и задумался. Затем повернулся к Глишичу.

– М-мхало, я п-пытался уснуть…

– И?

– Мне надоело э-это слышать…

– Что?

– Нечто такое… Шахаги. М-м-медленные, с-с-спокохойные шахаги.

– Вот ты где!

Глишич обернулся на глубокий баритон и увидел у дверей сада мужчину средних лет с опрятной бородой, усами, в жилете и рубашке, но без пиджака. А позади стоял Алистер Мур и смотрел на беседующих у фонтана Глишича и Меррика.

– Медсестра Рейчел очень расстроена, Джозеф! Она пришла сменить постельное белье и обнаружила, что комната пуста!

Мужчина вошел в сад и остановился в паре шагов от скамейки. Глишич поднялся.

– Фредерик, позвольте представить вам мистера Глишича, – сказал Мур. – Он был со мной и детективом Ридом, когда мы привезли сюда ту несчастную девушку.

Писатель пожал руку поразительному доктору Тривзу, благодетелю бедного Меррика.

– Пожалуйста, извините, если Джозеф вас потревожил своим появлением или речью, – произнес Тривз после представления.

– Ничего подобного, доктор. Из короткой беседы с ним я понял, что это молодой человек исключительной чувствительности, доброй души и несправедливо трагической судьбы. И все, что вы для него сделали, достойно похвалы. Должен сказать, хотя мы и не знаем друг друга, я поражен вашими действиями и помощью, которую вы оказали Джозефу. Вы самоотверженно скрасили его глубоко несчастную жизнь.

Тривз немного отступил, посмотрел на Глишича повнимательнее и довольно улыбнулся.

– Интересно, все писатели в вашей стране так сладкоречивы, господин Глишич?

– Уверяю вас, доктор Тривз, только когда того требует ситуация.

В сад вошла коренастая женщина в униформе медсестры – вероятно, та самая Рейчел. Она встала возле Меррика, который сидел, облокотившись на трость и повернув обезображенное лицо к солнцу, как будто разговоры его не касались. Медсестра укоризненно покачала головой и наклонилась, чтобы помочь парню подняться.

– Джозефу пора прилечь, – сказал Тривз. – В последнее время даже маленькая прогулка оставляет его без сил.

Доктор подождал, пока медсестра сопроводит Человека-слона в здание больницы, и добавил:

– Боюсь, его время на исходе. Деформации, особенно головы, продолжают необъяснимо расти. К сожалению, я подозреваю, что бедняга скоро задохнется под тяжестью собственного черепа.

Трое мужчин вернулись внутрь и встретились с Ридом в вестибюле.

– Ты узнал что-нибудь от персонала, Эдмунд? – спросил Алистер Мур.

– Только то, что дежурная медсестра задремала между часом и тремя часами ночи. Незадолго до этого она обошла палату, оставив на мгновение стойку в вестибюле без присмотра. Наша девушка спокойно лежала на кровати за ширмой. Вернувшись, медсестра выпила чай – по ее словам, вкус был немного странный, но она списала это на то, что чай давно остыл, – и вскоре уснула.

– И проснулась в три? – догадался Глишич. – Девушка все еще была в палате?

– Она не знает, – мрачно сказал детектив. – Медсестра заглянула в палату, все было тихо. Это ее успокоило, и она вернулась к себе.

– Значит, кровать за ширмой уже могла быть пустой? – спросил Мур.

Рид кивнул.

Глишич обратился к Тривзу:

– Доктор, позвольте нам взглянуть на цокольный этаж или подвальные помещения больницы.

– Я уже говорил, что Джозефу нужно отдохнуть…

– Я не собираюсь его беспокоить. Мне бы хотелось увидеть, как выглядят помещения внизу.

Тривз несколько мгновений смотрел писателю в глаза и пожал плечами.