Кьяроскуро - Горан Скробонья

– Вот так наш Джек ушел отсюда незамеченным, – устало сказал писатель, – оставив ворота закрытыми.

Детектив снял полуцилиндр, чтобы вытереть лоб.

– Ваша проницательность не перестает удивлять, Глишич. Теперь у нас, по крайней мере, одной загадкой меньше.

– Верно. Но меня гораздо больше волнует другой вопрос, на который я не могу пока найти ответа.

– И какой же, друг мой?

– Я думал, это очевидно. Как наш Джек – о, да, нет никаких сомнений, что он тот самый – оказался именно здесь, в больнице, и почему в качестве жертвы выбрал именно эту девушку? Откуда он узнал, что она проститутка?

– Может, он последовал за нами, – предположил Миятович, одобрительно наблюдая за Глишичем перед высоким зеркалом в вестибюле посольства на Белгрейв-сквер. – Может, он весь вечер был где-то недалеко от нас и пробрался в больницу после того, как мы ее покинули, подсыпал снотворное в чай медсестры и нашел жертву в палате на кровати за ширмой?

О предположениях Чедомиля Глишич решил подумать позже, сейчас он молча смотрел в зеркало.

Он не мог оторвать глаз от своего отражения. Никогда еще он не выглядел так… эффектно. Строгий костюм, купленный на деньги Милана по настоянию Чедомиля, стал частью образа: сшитый абсолютно идеально, он придавал фигуре мужественные контуры и стать. Тонкая ткань легла именно так, как и должна была. Рубашка – ах, рубашка! Глишич не тщеславный человек, по крайней мере во внешности, но ему казалось, что в этой рубашке с жестким белоснежным подвернутым воротником и манжетами, чуть выглядывающими из-под рукавов пиджака, он мог бы без всякого стыда предстать при любом дворе – даже при Сент-Джеймсском. Шелковый галстук-бабочка и пикейный жилет под фраком, оксфорды, чей блеск мог ненароком ослепить, если солнечные лучи падали на них под прямым углом. Но все портила борода! Волосы и борода!

Миятович настоял на том, чтобы сходить в парикмахерскую за день до аудиенции, и, пока они ехали в сторону Флит-стрит, болтал как заведенный, пытаясь отвлечь хмурого и молчаливого Глишича от зловещей тени Потрошителя, которая нависла над ними всеми и угрожала поглотить с головой, а также от неопределенности судьбы юной Каролины.

– Мы едем на Флит-стрит, в парикмахерскую, где о тебе позаботятся. Но не волнуйся, Глишич, мы обратимся не к знаменитому Суини Тодду, который в бульварных романах убивал клиентов бритвой и отдавал их тела подельнице, миссис Лавит, чтобы она готовила из них фарш для своих фирменных пирогов…

Писатель перевел на него взгляд, и Миятович обратил все в шутку:

– В Лондоне говорят – по крайней мере, те, кто пишет для «Панча», – что цирюльники – это особый вид Homo Emollientissimusus[18]: они необычны во внешности, а невысокий рост с лихвой компенсируют языком, который не только длинный, но и неустанно болтливый. Глаза у них острые и все время в движении. Усы бывают редко, потому что работа цирюльников – бритье.

Что касается привычек, то все представители этого странного вида обитают в магазинах, украшенных афишами театральных постановок и баночками для помад, а с каждым новым клиентом общаются в одной и той же старомодной манере. Все они политики, поэтому видят две стороны любой темы, а если случается, что одну из них можно рассмотреть с трех точек зрения, то готовы страстно отстаивать каждую.

Опять же, если вы спросите меня о том, как они размножаются, – я вижу, что вы об этом не думаете, но мы не остановимся, пока не доберемся до нужного места, – одни люди рождаются парикмахерами от бога, а другие вынужденно идут в это ремесло. Первых очень мало, так как бороды редко спариваются между собой, а вторые хватаются за бритвы, потому что разочаровываются в работе или любви. Это видно по повадкам зверя, когда он одинок и когда на его морде проявляется глубокая, загадочная, мелодраматическая угрюмость… Глишич, ты, случайно, не скрываешь от меня, что ты парикмахер? Тем не менее цирюльник по своей сути является социальным существом, и общество так же необходимо для его существования, как борода.

Теперь о пропитании. По этому поводу даже самые настойчивые и проницательные натуралисты не смогли найти ни малейшей информации. Что цирюльники едят, можно понять только косвенно. Доказать это невозможно, потому что никто и никогда не смог поймать их за этим действом. Если они действительно едят, то едят украдкой и молча… чего нельзя сказать о выпивке!

Глишич по-прежнему молчал, но Миятович следил за ним исподлобья и не упустил из виду, как он улыбнулся после этой тирады.

– Ну слава богу, – выдохнул дипломат. – Я уже думал, что потерял тебя навсегда в волнах мрачности и меланхолии. Кстати, мы приехали!

Перед входом в парикмахерскую стояли под углом, направленным в небо, два высоких шеста, обернутых спиральной лентой с кисточками сверху, а над дверью висела доска, на которой витиеватыми буквами было начертано название: GIL.

– Пойдем, Глишич, приведем тебя в порядок и подготовим к аудиенции! – весело сказал Миятович, открыл стеклянную дверь и первым вошел в просторное и красиво оформленное помещение.

Пол был выложен большими белыми и красными плитками, напоминающими шахматную доску. Вдоль стены, противоположной той, что выходила на улицу вместе с дверью и окном, стояли три кресла для стрижки и бритья, подобных которым Глишич никогда раньше не видел – вылепленных почти как скульптуры, с коническим основанием, удобным сиденьем и подвижной спинкой. Перед каждым креслом стояло огромное зеркало, а на полках – чашки для взбивания пены для бритья, каждая со своим названием: видимо, они принадлежали отдельным клиентам мастера Гила. Писатель отметил, что среди них явно было много масонов, судя по символам, выгравированным на белой керамике.

На специально изготовленных настенных кронштейнах висели помазки различной густоты, цвета и типа волос и ремни из свиной кожи для заточки настоящего арсенала бритв. Слева от ближайшего зеркала на стене в рамке висел плакат с образцами мужских причесок, бород и усов, а чуть ниже стояла полка с расческами, щетками и многочисленными флаконами масел, духов, мазей для бороды, ароматизированным мылом, бигудями и тому подобной утварью. Все это подсвечивалось тремя люстрами, подвешенными к высокому потолку с лепниной.

На диване у противоположной стены, неподалеку от маленького шкафчика, сидели двое мужчин в элегантной одежде, дорогой обуви, держась непринужденно и грациозно. Они разглядывали газеты на деревянных подставках, которые держали в руках, очевидно ожидая очереди, а цирюльники суетились вокруг клиентов, сидящих перед зеркалами. Одно из кресел было свободно, рядом с ним стоял мужчина в аккуратных полосатых брюках, темно-красном