Кьяроскуро - Горан Скробонья

поклонились друг другу, а секретарь королевы пошел дальше, к окну, под которым находились еще трое гостей: пожилой пухлый джентльмен с седыми волосами и бородой, хорошо сложенный мужчина чуть помоложе с внушительными усами, которые слегка уступали усам комиссара Уоррена, и на удивление худой джентльмен явно азиатского происхождения в богато украшенном мундире с высоким жестким воротником и широкой лентой с орденами.

– Лорд Роберт Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери, премьер-министр Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии… Сэр Фрэнсис Тейлор Пиготт, юридический советник премьер-министра Японии герцога Ито Хиробуми… И специальный эмиссар японского императора Мэй– дзи, гэнсуй[25] принц Ямагата Аритомо.

После того как они обменялись приветствиями, Понсонби подвел сербов к последним гостям в комнате. Один из них – в парадной форме полковника, с медалями, которые по количеству и блеску могли сравниться с орденами на груди японского эмиссара, – явно англичанин; а второй, судя по красочному одеянию, из Индии: высокий молодой человек лет двадцати пяти, смуглый, с короткой черной бородой и усами, весь в шелке, в белом тюрбане и алой тунике с поясом.

– Наконец, дорогие господа, – полковник Джим Кук, командир тридцать шестого Бенгальского полка индийской армии; индийский секретарь и протеже Ее Величества Абдул Карим, которого королева окрестила Мунши, – ее личный секретарь.

Поздоровавшись и с ними, Глишич почувствовал, как кто-то тихонько потянул его за рукав фрака. Он оглянулся и увидел Рида. Детектив выглядел серьезным, хотя в глазах горел странный блеск.

– Друг мой, – тихо сказал он, – с тех пор как мы виделись в последний раз, ситуация приняла довольно неожиданный оборот, особенно относительно вашей злополучной записной книжки.

– Что вы имеете в виду, Эдмунд? Почему здесь находятся такие высокие чиновники, политики и военные? И откуда взялся этот господин из Японии?

– Именно это я и собирался вам рассказать, – выдохнул детектив, но его прервал громкий звук хлопка в ладони.

Все присутствующие обернулись к камину, по обе стороны от которого стояли комоды и зеркала. Абдул Карим, только что хлопнувший в ладоши рядом с ним, пружинистым шагом подошел к комоду с левой стороны камина, ухватился руками за край столешницы и без всякого усилия повернул мебель в сторону стены с окнами. На удивление Глишича, за сдвинувшейся панелью появилась высокая дверь. Карим коснулся дверной ручки и объявил на прекрасном английском, без малейшего акцента:

– Уважаемые господа, Ее Величество Александрина Виктория, Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Защитница Веры и Императрица Индии!

Он открыл скрытую внутреннюю дверь и отошел в сторону.

(Из дневника королевы Виктории. Запись от 18 марта 1889 года)

Сегодня я созвала то, что с Генри и Мунши последние несколько дней в шутку называли Военным советом. Потому что, хотя большинство жителей Британии еще не знали об этом, мы находились в состоянии войны, которая незаметно подкралась к нам и угрожала разорвать на части основы империи.

После того как Мунши поставил в Белой гостиной мое любимое кресло и скамейку мне под ноги, я попросила собравшихся джентльменов сесть и передала вступительную речь лорду Солсбери. Он вкратце описал тревожные события и явления, которые на первый взгляд независимо друг от друга начали происходить в нашей стране с ноября прошлого года, когда – как выяснилось, временно – в Лондоне прекратились страшные убийства несчастных дам из низшего сословия. Уже тогда, после убийства женщины по имени Келли, я написала здесь, что это событие потребует решительных действий, что нужно осветить все эти темные дворы в Ист-Энде и что наши детективы должны работать усерднее. Тогда я прямо сказала лорду Солсбери, что они явно не лучшие в своей профессии.

Из Балморала я написала министру внутренних дел Мэтьюсу, который до сих пор присутствует в составе Военного совета, и сообщила, что у Королевы есть опасения, справятся ли детективные службы с этой задачей. Не было никаких сомнений, что обстоятельства, при которых совершили убийства в Уайтчепеле, затруднят их раскрытие. Я считала, что даже на небольшую территорию, затронутую преступлениями, следует нанять больше следователей, чтобы они тщательно изучили каждое предположение и докопались до сути. В письме я четко спросила, проверяются ли кареты и пассажирские суда; проводят ли расследование в отношении мужчин, проживающих в одиночестве в съемных комнатах; обыскивают ли Уайтчепел, чтобы найти одежду убийцы, наверняка где-то спрятанную и пропитанную кровью; достаточно ли офицеров на улицах в ночное время?

Конечно, я знала о слухах, ходивших по стране, начиная с тех, что преступник – печально известный Потрошитель – это матрос с одного из кораблей, стоящих на якоре в лондонских доках, или один из жильцов дома, сдаваемого в Ист-Энде, до абсурдных намеков на то, что убийца мог быть представителем высшего класса, как мой верный личный врач и друг сэр Уильям Галл. Или даже мой дорогой внук Альберт Виктор. Поэтому я хотела, чтобы столичная полиция наконец разрешила это неприятное и сложное дело.

Эти убийства имели серьезные социальные последствия. Лорд Солсбери изложил их для всех в самой необычной для него, самой короткой и точной форме. Он объяснил, что в Англии убийства в Уайтчепеле усилили существовавший ранее страх и ненависть к иностранцам и людям других рас, поскольку считалось, что англичанин, в силу своего морального превосходства, никогда не совершит такие зверства. «Рабочие, – сказал Солсбери, – особенно те, кто хотел получить работу в доках и ненавидел приезжих, из-за которых зарплаты держались на низком уровне, нашли в убийствах Потрошителя повод нападать на иностранцев, особенно на евреев в Ист-Энде. Несмотря на то что нет никаких доказательств, что в убийствах виновен еврей, некоторые газеты поддержали эту точку зрения и усугубили уже существовавший антисемитизм, который сделал лондонских евреев удобным козлом отпущения для выражения разочарования и страхов рабочего класса».

Мистер Мэтьюс добавил, что в течение долгого времени в Англии существовал, по сути, необоснованный страх перед влиянием, которое евреи оказывали на общество, на его нравы. Люди боялись «запачкать» английскую кровь, осквернить характер и подорвать национальную идентичность. Англия стремилась ассимилировать и англизировать иммигрантское население, чтобы повысить его моральные стандарты. Парадокс с евреями, по словам Мэтьюса, выражался в том, что они, хотя и успешно ассимилировались, столкнулись с еще бо́льшими подозрениями и нетерпимостью. Общее мнение было таково, что если бы евреи переняли английские нравы, то стали бы лицемерными и еще более опасными, ведь с первого взгляда их нельзя было бы отличить от англичан, как другие народы. Вот почему физические нападения на евреев участились не только в Лондоне, но и по всей стране.

Анархисты и нигилисты легко разжигали недовольства масс, так что полиции неоднократно приходилось