Кьяроскуро - Горан Скробонья

– Господин Ямагата родился в семье самураев касты японских воинов. В молодости он принимал активное участие в делах тайной организации, которая хотела свергнуть режим сёгуната Токугавы. Ямагата командовал военизированным формированием, созданным в некоторой степени по западным стандартам, а во время революции 1867 и 1868 годов был штабным офицером. После падения Токугавы новые лидеры Японии отправили Ямагату в Европу изучать местные военные системы.

– Но как господин Ямагата связан с половиной флорентийского дублета Микеланджело? – нетерпеливо спросил Глишич.

Пиготт посмотрел на него с раздражением и открыл рот, чтобы ответить, но вместо него это сделал сам Ямагата:

– Если позволите, господа… В Европе я провел достаточно времени, чтобы выучить немецкий и английский языки, и, должен признаться, меня глубоко впечатлила прусская военная организация и доктрина, поэтому, вернувшись на родину, я выступил за модернизацию недавно созданной японской императорской армии.

Голос Ямагаты был глубоким и теплым. Глишич с удивлением отметил, что этот японец говорил по-английски лучше, чем королева Англии.

– Некоторое время я занимал пост военного министра, но это не так важно. Будучи начальником Генерального штаба, я возглавил нашу модернизированную Имперскую армию против восстания в Сацуме[27], которое, к моему сожалению, поднял один из моих бывших коллег-революционеров Сайго Такомори. В конце войны мне принесли его отрубленную голову. Я приказал ее вымыть, чтобы помедитировать о павшем герое. Эти события и моя рекомендация императору Мэйдзи написать «Императорский указ для солдат и матросов» и тем самым сформировать наши сухопутные и военно-морские силы привели к тому, что император назначил меня на должность суперинтенданта императорского казначейства. Должность носит церемониальный характер, но занять ее – необыкновенная честь. У меня появилась возможность каждые две недели посещать сокровищницу в Киото, где хранятся все подарки иностранных чиновников, посетивших Японию за последние несколько столетий. А поскольку я особенно интересовался искусством эпохи Возрождения с тех пор, как увидел первые картины и скульптуры в Европе, записная книжка Микеланджело меня полностью очаровала.

Ямагата замолчал и слегка покраснел, будто ему стало стыдно, что он так долго говорил о себе.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал Миятович.

После небольшого колебания японец так и сделал:

– В блокноте Микеланджело текста оказалось больше, чем рисунков, что выглядело необычно. В основном там описывались эксперименты по подготовке основы и смешиванию красок для фресок, размышления о математических задачах, много геометрии и эссе о… хм… совершенстве и красоте мужского тела. Было несколько архитектурных эскизов и удивительное количество сонетов: целых девятнадцать. Кажется, молодой маэстро был тайно и несчастливо влюблен в кого-то из окружения Леонардо.

Японский чиновник молча посмотрел на лица собеседников. Он не стал добавлять очевидное: в окружении Леонардо не было женщин.

– Господин Ямагата, – воспользовался паузой Глишич, – вы видели в той записной книжке страницу, похожую на эту?

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги с символами, срисованными с половины флорентийского дублета Леонардо, развернул его на столе перед собой и подвинул ближе к Ямагате. Японец взял бумагу, рассмотрел ее и коротко кивнул.

– Да.

– А вы, – осторожно начал писатель, – сможете вспомнить знаки на той странице?

– Конечно. Я видел записную книжку так много раз, что запомнил до мельчайших подробностей и эту, и все остальные страницы.

– Могли бы вы изобразить символы, похожие на эти, из записной книжки Леонардо?

Аритомо посмотрел Глишичу в глаза.

– Конечно, – повторил он и перевел взгляд на Пиготта. – Вы нам поможете? У вас есть под рукой письменные принадлежности?

Сэр Фрэнсис не стал медлить, взял со стола небольшой медный колокольчик и с его помощью позвал официанта. Тот появился мгновенно, будто ждал за дверью, чтобы не пропустить этот звук, и буквально через минуту выполнил просьбу – принес несколько листов бумаги. К ним Пиготт положил на стол перьевую ручку, достав ее из внутреннего кармана пиджака.

Ямагата коротко кивнул в знак благодарности, взял ручку, сосредоточился и начал рисовать изящные, уверенные, широкие мазки: без малейшего колебания, без единой паузы или намека на сомнение. Совсем скоро появился готовый рисунок, и Глишич положил его рядом со своей копией страницы из записной книжки Леонардо. Символы оказались одинаковыми, только располагались иначе. Ни сами по себе, ни в сочетании расположения на обоих листах символы не принесли понимания их значения. Тем не менее писатель почувствовал прилив надежды в груди, ему показалось, что он впервые получил преимущество над таинственным противником. В отличие от него, благодаря фотографической памяти Ямагата Аритомо, Глишич получил в распоряжение полную головоломку, загадку, которая причинила столько зла!

– Господин Ямагата, – Миятович наконец задал вопрос, который следовало задать гораздо раньше, – как случилось, что записная книжка Микеланджело исчезла из императорской сокровищницы?

Японец вздохнул.

– Ее украли, господин Миятович. Украл один из клерков, отвечающий за периодическую инвентаризацию. Когда я обнаружил пустое место в витрине, где лежала записная книжка, – сразу поднял тревогу. Мы быстро сузили круг подозреваемых и нашли виновника, но было уже поздно: он отдал ее офицеру британского корабля в обмен на большое количество золота. Так мы поняли, что заказчик кражи находится где-то в Англии, и я лично направился сюда, чтобы найти записную книжку и вернуть туда, где ей место.

– А что случилось с этим жадным клерком? – спросил Глишич.

Лицо Ямагаты потемнело.

– Его отвезли в Судзугамори[28], чтобы казнить. Его забили кнутом до смерти. Формально его преступлением было воровство, но отягчающим обстоятельством стал ущерб, нанесенный имуществу и чести императорской семьи.

Ямагата на мгновение замолчал, сунул руку под пиджак и положил на стол перед собой слегка изогнутый меч в деревянных ножнах, длиной чуть больше полуметра.

– Моя задача – вернуть украденный блокнот в Киото. В противном случае мне, как потомку самурайского рода, останется совершить сеппуку этим вакидзаси, несмотря на то, что этот ритуал был формально запрещен чуть более двух десятилетий назад.

Японец наполовину вытащил клинок – на стали блеснул свет от ламп – и, вернув обратно в ножны, убрал в потайное место под пиджаком.

Складывая бумагу с символами из обеих частей флорентийского дублета, Глишич смотрел на японца с некоторым благоговением.

После обеда собеседники обменялись адресными карточками, чтобы поддерживать связь, и расстались перед рестораном. Чедомиль сдержал обещание и повел Глишича на прогулку по паркам в центре Лондона. Пока они шли по Серпантину, дождь то начинался, то прекращался, и Глишич понял, что перестал его замечать. Здесь, в безукоризненно благоустроенном ландшафте Гайд-парка, у озера, казалось, что ты находишься вдали от шумного города, в тихом оазисе.

Прогулка с необычайно молчаливым дипломатом способствовала