Кьяроскуро - Горан Скробонья

– Так и есть, – вклинился Стокер и кивнул горничной, чтобы та налила всем чай. – Можно сказать, что история «Лицеума», партнерство Генри Ирвинга и нашей первой актрисы Эллен Терри делятся на период до постановки «Макбета» в прошлом году и после нее. Я думаю, что это самая важная из всех наших постановок, если судить по тому, как много сил и идей мы в нее вложили, и по дискуссиям, к которым она привела.

Флоренс Стокер налила немного молока в свою чашку и взяла печенье с подноса на журнальном столике.

– Возрождение этой пьесы произошло в поворотный момент выдающейся карьеры Ирвинга и при этом бросило фундаментальный вызов традиционной интерпретации «Макбета», – сказала Флоренс. – Прошлый год ознаменовался пиком успеха Генри и оказался где-то между прологом и антикульминацией, как сказали бы в литературе. Ирвинг сыграл много шекспировских ролей: Гамлета, Макбета, Отелло и Ричарда III – еще в те времена, когда директором «Лицеума» был Езекия Бейтман, а после его смерти – жена Бейтмана Синди Фрэнсис. Когда театр возглавил Генри, Ирвинг играл Гамлета, Шейлока, Отелло, Яго, Ромео и Мальволио. В настоящее время он признанный лидер английской сцены и главный последователь Шекспира на ней. Эллен играла с ним во всех пьесах Шекспира в «Лицеуме» и благодаря этому стала самой популярной актрисой современности.

Стоило Флоренс закончить предложение, как ее речь тут же подхватил Стокер. Глишич изумился, насколько хорошо оба супруга понимали друг друга и мыслили как одно целое.

– Для открытия тринадцатого сезона управления «Лицеумом» Генри рассматривал и другие пьесы: «Как вам угодно», «Буря», «Юлий Цезарь» – но передумал, потому что в них не нашлось подходящей роли для Эллен, а главные мужские роли были недостойны ведущего актера Англии. То, что Генри в конце концов остановил выбор на «Макбете», одни посчитали смелостью, другие – глупостью. Не в его пользу сыграло несколько факторов. Прежде всего, роль леди Макбет. В том виде, в каком она была представлена изначально, она совершенно не соответствовала величию и таланту мисс Терри. Но более важный фактор состоял в том, что тринадцать лет назад Генри уже ставил новую концепцию «Макбета» в «Лицеуме» под руководством Бейтманов и встретил всеобщее неодобрение критиков. Ту же реакцию он рисковал получить на пике карьеры, когда не мог позволить себе потерпеть неудачу. Однако несколько обстоятельств помогли «Макбету» Генри 1888 года добиться большего успеха, чем «Макбету» 1875 года. Как управляющий, он теперь имел полный контроль над всеми элементами постановки и вложил в пьесу гораздо больше денег, чем Бейтман. К тому времени он собрал труппу гораздо лучше предшественника, и Эллен играла леди Макбет превосходнее, чем дочь Бэйтманов – Изабель. Вдобавок если тринадцать лет назад Генри был всего лишь интересным новичком, то сейчас он прочно занял трон – посещение «Лицеума» превратилось из случайной прихоти в постоянную моду. Так что даже если публика не соглашалась с его интерпретацией «Макбета», то, по крайней мере, она ее ожидала.

– Но самое главное, – перехватила рассказ миссис Стокер, – Генри был твердо убежден в том, что правильно интерпретирует пьесу и что Эллен способна сыграть леди Макбет такой, какой ее видит он. Через несколько часов вам предстанет его версия Макбета – морального труса с чрезмерно развитым воображением, который думает об убийстве Дункана задолго до встречи с ведьмами, а Эллен покажет леди Макбет как женственную и преданную жену. Можно догадаться, сколько споров это вызвало у публики, привыкшей к героическому Макбету, сбитому с пути вещими сестрами и мужественным любовником жены. Несмотря на отказ критиков принять постановку, Генри и Эллен были уверены, что их интерпретация Шекспира точна, и тот факт, что сегодня вечером состоится трехсотый спектакль, безусловно дает им на это право!

– Миссис Стокер, – Глишич покачал головой, ставя чашку на журнальный столик, – когда мы разговаривали в поезде, мне показалось, что у вас не так много приятных слов для мистера Ирвинга. И вот теперь вы говорите, что целостность его актерского видения и умелое управление прославляют его до небес. Или я ошибаюсь?

Флоренс посмотрела на мужа и кивнула писателю, подарив теплую улыбку.

– Туше, господин Глишич. Вы абсолютно правы. Но я, в отличие от моего дорогого Абрахама, могу отделять настоящую личность Генри от профессиональной. На сегодня он лучший актер на английской сцене, но это не делает его лучше, когда речь идет о ключевых человеческих качествах. Генри Ирвинг – хитрый злодей, безжалостный к тем, кто от него зависит, милый к тем, без кого не может жить, и сюда я отношу не только тебя, Брэм, но и бедную Эллен. В конце концов, господин Глишич, вы скоро убедитесь в этом сами.

Из коридора донесся звонок, и Мэри (или Эйда) вошла в гостиную.

– Простите, сэр, мадам. Заказанные экипажи прибыли.

Стокер хлопнул руками по коленям и встал с кресла.

– Джентльмены, надеюсь, вы отдохнули. После спектакля будет торжественный прием с обслуживанием официантами, но до этого придется потерпеть несколько долгих часов.

Пришло время ехать в «Лицеум».

О, какое это было зрелище!

Из зала писатель вышел с легким головокружением. Среди шума и суеты в огромном вестибюле, где их ждал банкет и где поздравляли участников труппы «Лицеума», Глишич пытался разобраться в клубке впечатлений, настолько его ошеломивших.

На двух экипажах они доехали от Веллингтон-стрит до Ковент-Гардена и вышли перед великолепным зданием театра напротив крыльца с шестью огромными колоннами. Но вошли не здесь: Стокеры проводили сербов к небольшому служебному входу примерно в десяти метрах вниз по улице. Брэм с большим энтузиазмом провел Миятовича и Глишича по коридорам и лестницам, показывая помещения и мастерские, без которых «Лицеум» не был бы тем, чем являлся сейчас: кабинеты администрации на первом этаже; гримерки для членов труппы и специальные, предназначенные для двух самых больших звезд лондонской сцены, в которые не разрешалось заглядывать, чтобы не мешать Ирвингу и Эллен сосредоточиться; живописная комната для изготовления декораций; мастерская по подготовке реквизита; склад для костюмов; пространство за сценой, где приходилось осторожно протискиваться между натянутыми веревками – кронштейнами больших прожекторов для освещения сцены и создания специальных визуальных эффектов… Все это время гости Стокера встречали костюмированных статистов, реквизиторов, которые проверяли последние технические приготовления, а из-за тяжелого занавеса из красного бархата все громче и громче доносился гул публики, заполнявшей зал.

Глишич не удержался и заглянул за занавес. Увиденное зрелище лишило его дара речи. Роскошно освещенный зрительный зал состоял из партера, разделенного на три части – левую, центральную и