Инженер из будущего - Максим Черный

— Долго она у вас так работала? — спросил он.

— Да лет десять, поди, — вздохнул бородатый. — Ещё при НЭПе купили. Чинили, как могли. А тут совсем развалилась.

Максим прикинул объём работ. Раму надо править, зубья менять, подшипники новые точить, колёса перебирать. Дня три, не меньше.

— Оставляйте, — сказал он. — Попробую.

Мужики ушли, а Максим принялся за сеялку. Он разобрал её до последнего винтика, разложил детали по ящикам, прикинул, что можно использовать, что надо выкинуть. Самое сложное было с зубьями — они представляли собой кованые стальные стержни, погнутые в разные стороны.

— Федотыч, — позвал он. — У нас есть кузница?

— Есть, за мастерской. Только кузнец наш, дядя Гриша, помер год назад. С тех пор не топили.

— А уголь?

— Уголь есть. И меха работают.

— Пошли глянем.

Кузница оказалась небольшой, но добротной. Горн, меха, наковальня, бадья с водой. Всё в пыли и паутине, но вполне рабочее. Максим осмотрел инструмент — молоты, клещи, зубила. Всё на месте.

— Растопим, — решил он. — Зубья греть и править надо.

Федотыч развёл огонь, заработал мехами. Угли разгорелись жарко. Максим сунул в горн первый зуб, подождал, пока металл нагреется до малинового свечения, вытащил клещами и начал править на наковальне. Удары молота ложились точно, металл поддавался, возвращая первоначальную форму.

Он увлёкся. Зуб за зубом, удар за ударом. Федотыч поддувал мехами, подавал воду, смотрел с восхищением.

— Ишь ты, и кузнец, оказывается, — бормотал он. — Золотые руки, ей-богу.

К обеду все зубья были выправлены. Максим отложил молот, вытер пот. Руки гудели, спина ныла, но он был доволен. Сеялка оживёт.

— Передохни, — сказал Федотыч. — Я схожу, похлёбки принесу из столовой.

Он ушёл, а Максим остался один. Присел на чурбак, оглядел кузницу. Вдруг взгляд его упал на какой-то предмет в углу, присыпанный угольной пылью. Он подошёл, разгрёб — и обомлел.

Это был паровой молот. Небольшой, настольный, но настоящий паровой молот. Ржавый, закисший, но целый. Рядом валялись какие-то детали, похожие на части паровой машины.

— Ничего себе, — прошептал Максим. — Вот это находка.

Он понял, что если этот молот оживить, то работать станет в десять раз легче. Правда, для него нужен пар, а значит — котёл и топка. Но это решаемо.

Вернулся Федотыч с миской дымящейся похлёбки. Максим ткнул пальцем в находку.

— Откуда это?

— А, — Федотыч махнул рукой. — Ещё до революции привезли. Хотели мастерскую паровую ставить, да не срослось. Деньги кончились, потом война, потом революция. Так и валяется.

— Можно это восстановить?

Федотыч посмотрел на него с удивлением.

— Ты и с паром умеешь?

— Разберусь, — усмехнулся Максим. — Это же проще, чем двигатель внутреннего сгорания.

Федотыч покачал головой.

— Ну, ты даёшь, парень. Ладно, давай ешь, а то остынет.

Максим поел, и они вернулись к сеялке. К вечеру она была собрана, отрегулирована, колёса крутились легко, зубья стояли ровно. Мужики, пришедшие забирать, только ахали.

— Ну, спасибо, парень! — бородатый тряс руку Максиму. — Век не забудем. Ты заходи к нам, если чего надо. Мы в долгу не останемся.

— Работа такая, — улыбнулся Максим. — Обращайтесь, если что.

Они укатили сеялку, а Максим почувствовал такую усталость, что еле держался на ногах. Федотыч заметил это.

— Иди домой, Сергеич. Завтра воскресенье, отоспишься. Я сам тут приберу.

Максим кивнул, натянул ватник и вышел. На улице уже стемнело, звёзды высыпали на небе. Он побрёл к дому Дорофеича, но, проходя мимо избы Натальи, остановился.

В окнах было темно. Видимо, уже легла. Он постоял минуту, глядя на тёмные стёкла, вздохнул и пошёл дальше. Не будить же её, в самом деле. Да и сам он сегодня — ни рукой, ни ногой. Завтра увидит.

Дорофеич уже спал. Максим тихо пробрался на сеновал, скинул одежду, залез под тулуп. Сено кололось, пахло сухой травой и мышами. Он закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно.

Сколько он проспал, неизвестно. Сквозь дрёму он почувствовал какое-то движение, шорох, запах… знакомый запах. Открыл глаза.

В темноте, в проёме двери на сеновал, стояла Наталья. Лунный свет падал на неё, и она казалась призраком, видением. На ней была только длинная рубаха до пят, накинутый на плечи платок и валенки на босу ногу.

— Наташа? — прошептал Максим, думая, что спит. — Ты как здесь?

Она шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь.

— Дверь была не заперта, — тихо сказала она. — Дорофеич спит, я тихо прошла.

— Но зачем? — он приподнялся на локте, всё ещё не веря своим глазам.

Она подошла к нему, опустилась на колени рядом с сеном.

— Соскучилась, — просто сказала она. — Ждала тебя сегодня. Ужин готовила. А ты не пришёл. Я думала, может, случилось что. Потом смотрю — ты мимо прошёл. Я в окно видела. И не зашёл. Обидно стало.

— Поздно было, — сказал Максим. — Думал, ты спишь.

— Я не спала. Ждала.

Она смотрела на него в упор, и в лунном свете глаза её блестели. Максим протянул руку, коснулся её щеки. Кожа была холодной — замёрзла, пока шла.

— Простынешь ведь, — сказал он.

— С тобой согреюсь.

Она скинула платок, стянула валенки и, откинув край тулупа, скользнула к нему под бок. Тело её было холодным, дрожащим, но руки уже обвивали его шею, губы искали его губы в темноте.

Максим забыл про усталость. Всё исчезло — мастерская, трактора, сеялки, председатель, Силантий. Осталась только она, её тепло, её запах, её руки.

Он поцеловал её, и она ответила жадно, нетерпеливо, словно ждала этого всю жизнь. Рубаха мешала, путалась, и они вдвоём стянули её через голову, отбросили в сено. Её тело в лунном свете казалось фарфоровым — белая кожа, тёмные соски, тёмный треугольник внизу живота.

— Какая ты красивая, — выдохнул Максим.

Она ничего не ответила, только прильнула сильнее, прижимаясь всем телом.

Сено кололось, впивалось в спину, в бока, но они не замечали. Его руки гладили её спину, ягодицы, бёдра, она выгибалась под его ладонями, тихо постанывая. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула и закусила губу, чтобы не разбудить старика.

Они двигались в такт, медленно, потом быстрее, потом почти бешено. Сено летело во все стороны, соломинки прилипали к влажной коже, но им было всё равно. Мир сузился до размеров этой тесной каморки, до их тел, сплетённых в одно, до их дыхания, срывающегося на стоны.

Она кончила первой — вдруг выгнулась, впилась ногтями в его плечи и замерла на мгновение, а потом обмякла, тяжело дыша. Он кончил следом, с хриплым выдохом уткнувшись лицом в её плечо.