Инженер из будущего - Максим Черный

Работы в мастерской прибавилось. Теперь Максим не только чинил, но и руководил. Федотыч оказался на удивление толковым организатором, когда перестал пить. Он собрал бригаду из трёх мужиков, которые раньше числились в лодырях, а теперь, под его началом, работали как черти.

К середине марта полуторка ожила. Максим собрал двигатель, коробку, мосты, поставил самодельный кузов из досок, соорудил кабину — просто ветровой щиток и тент, но для начала сойдёт. Когда грузовик впервые завёлся и выехал из мастерской своим ходом, вся деревня сбежалась смотреть.

— Ездит! — кричали бабы. — Гляньте, ездит, родимый!

Председатель, прибежавший на шум, облазил грузовик со всех сторон, залез в кабину, посигналил (сигнала, правда, не было, просто покричал «би-би») и вылез с сияющим лицом.

— Ну, Егоров, — сказал он. — Проси чего хочешь.

— Ничего не надо, — улыбнулся Максим. — Работа моя.

— Ладно, — председатель хлопнул его по плечу. — Тогда получай премию. Продуктовый набор от колхоза. Заслужил.

И правда, на следующий день к дому Натальи подъехала подвода, сгрузили мешки: мука, крупа, сахар, масло, даже кусок мяса. Наталья всплеснула руками, когда увидела это богатство.

— Господи, да откуда столько? Это ж на полгода хватит!

— Премия, — сказал Максим. — За работу.

— Максим, это же… это же… — она не находила слов.

— Это наше, — сказал он. — И Дорофеичу отвезём часть. Он один, ему трудно.

Наталья кивнула, и они вместе пошли к старику. Дорофеич, увидев мешки, перекрестился.

— Спасибо, детки, — сказал он дрожащим голосом. — Не забываете старика. Царствие вам небесное при жизни.

— Вы нас не забывайте, — ответил Максим. — Приходите, если что надо.

— Приду, — пообещал Дорофеич.

Вечером того дня, когда Ванятка уснул, Наталья подошла к Максиму, обняла его со спины, прижалась.

— Ты даже не представляешь, что ты для нас сделал, — прошептала она. — Мы же бедствовали. Я работала, работала, а всё равно не хватало. А теперь… теперь у нас всё есть.

— Ещё не всё, — ответил он, поворачиваясь к ней. — Но будет.

Она подняла на него глаза, и в них была такая любовь, такая благодарность, что у него перехватило дыхание.

— Максим, — сказала она тихо. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — ответил он.

Она прильнула к нему, и они долго стояли, обнявшись, в темноте избы. А потом он взял её за руку и повёл в спальню.

Те вечера, когда Ванятка засыпал, стали для них священным временем. Максим научился чувствовать тот момент, когда мальчик окончательно проваливался в сон — дыхание становилось ровным, глубоким, и можно было не бояться, что он проснётся.

Наталья ждала. Она могла сидеть с рукоделием, делая вид, что занята, но Максим видел, как она поглядывает на него, как румянец заливает её щёки, как дрожат руки.

Они любили друг друга самозабвенно, жадно, словно каждый раз мог быть последним. Наталья оказалась удивительно страстной — в ней горел огонь, который она годами прятала под маской скромной вдовы. С Максимом она раскрывалась, становилась смелой, даже дерзкой.

Иногда они не могли дождаться ночи. Днём, когда Ванятка был в садике, а работа отпускала Максима пораньше, они встречались в избе, и тогда любовь их была торопливой, шумной, почти безумной.

Но чаще это случалось вечером. В темноте, при свете лучины или коптилки, они раздевали друг друга медленно, смакуя каждое мгновение. Максим изучил её тело досконально — каждую родинку, каждый изгиб, каждую точку, от прикосновения к которой она замирала и выгибалась.

— Ты меня такой сделал, — шептала она ему в плечо после. — Я и не знала, что так можно. Что так бывает.

— Так бывает, — отвечал он, гладя её по спине. — Когда любят.

— А ты правда любишь?

— Правда.

И она засыпала у него на груди, счастливая, удовлетворённая, умиротворённая.

Однажды, в конце марта, случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой. Ванятка, который, как оказалось, умел притворяться спящим, вдруг подал голос с печи в самый неподходящий момент:

— Мам, а чего вы там делаете?

Они замерли. Наталья покраснела так, что даже в темноте было видно.

— Спи, Ваня, — сказала она дрожащим голосом. — Мы ничего не делаем.

— А чего дядя Максим на тебе лежит?

Максим едва сдержал смех. Наталья зарылась лицом в подушку.

— Он… он меня греет, — нашлась она. — Холодно же.

— А-а, — протянул Ванятка и через минуту засопел уже по-настоящему.

Они долго потом хохотали в подушку, прижимаясь друг к другу.

— В следующий раз тише надо, — прошептала Наталья сквозь смех.

— Это ты громко, — парировал Максим.

— Я? Да я молчала!

— Молчала, но тяжело дышала.

Она шлёпнула его по плечу и снова прильнула.

К началу апреля Максим стал в деревне фигурой почти легендарной. О нём говорили бабы у колодца, мужики в курилке, даже дети — те таскались за ним, когда он проходил по улице.

— Егоров идёт! — кричали они. — Дядя Максим, а покажите, как трактор работает? А можно мы в грузовик залезем?

Он не прогонял детей. Наоборот, иногда останавливался, показывал что-нибудь интересное, давал покрутить руль в неработающей машине. Дети обожали его.

Ванятка ходил именинником. Его отец — не родной, конечно, но настоящий, живой, который с ним играет, учит забивать гвозди, рассказывает про тракторы. Мальчик светился от счастья.

Однажды, когда Максим вернулся с работы пораньше, он застал Наталью в слезах.

— Что случилось? — встревожился он.

— Ничего, — она вытирала слёзы фартуком. — Всё хорошо.

— Не ври. Говори.

Она помолчала, потом выдохнула:

— Силантий приходил.

Максим напрягся.

— Что ему надо?

— Говорил, что я шлюха, что с мужиком живу без венца, что Ванька растёт без отца, а теперь чужой дядя его воспитывает. Грозил в сельсовет написать. Сказал, что тебя выгонят, а меня опозорят на всю деревню.

Максим почувствовал, как закипает кровь. Кулаки сжались сами собой.

— Где он?

— Не надо, Максим, — она схватила его за руку. — Не ходи. Он же специально. Ему только повод дай. Посадят тебя — и всё.

— Я не дам ему тебя обижать.

— Ты мне нужен живой и на свободе, — твёрдо сказала она. — А на него плевать. Пусть гавкает. Собака лает — ветер носит.

Максим с трудом сдержал ярость. Он понимал, что она права. Силантий только и ждёт, чтобы спровоцировать его на драку. А драка с местным — это статья. Это НКВД. Это конец.

— Ладно, — сказал он. — Но если он ещё раз подойдёт к тебе или к Ваньке — я его убью.

— Не надо убивать, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Ты лучше почини что-нибудь. А я пирогов напеку.

Инцидент с Силантием заставил Максима задуматься. Проблема была не в