Совок-17 - Вадим Агарев

Я, подозревая, что уже выбрал лимит лихого ухарства и ровно по этой причине, не открывая рта, утвердительно кивнул. Подтверждая свою колёсность и лошадность.

– Ну, вот и отлично! Ты бы вот, что, Корнеев… ты бы отвез гражданку Шабашову в СИЗО? – Если, конечно тебе на это дело бензина не жалко. А? Что скажешь?

После недавних обличительных речей товарища Колычева, которым он меня подверг минуту назад, сейчас он суровым не выглядел. Сейчас передо мной был не старший следователь городской прокуратуры, а самый человечный человек. Как дедушка Ленин.

– Так я и вас заодно могу захватить, Владимир Васильевич! – предложил я, давая понять, что благотворительность не чужда и уголовному сыску, – Вы же вроде собирались сегодня на тюрьму к нашему злодею? – ожидая ответа, вопросительно уставился я на младшего советника.

Колычев отрицательно покачал головой.

– Нет, Корнеев! Сам знаешь, наш брат следователь предполагает, а прокурор располагает! – прихлопнул он стопку дел, лежащих перед собой, – Ты же не думаешь, что в моём производстве только это убийство?! Короче так, товарищ старший лейтенант, моё начальство милостиво повелело часть дел передать коллегам. Чтобы я сосредоточился в основном на Шабашове. По всей видимости, у руководства всё же есть расчет на расследование нескольких эпизодов с его участием. А ты сам следственный хлеб ел и прекрасно понимаешь, что перед передачей, дела почистить надо. И в божеский вид привести! Так что сегодня никак у меня в СИЗО выбраться не получится, теперь только завтра смогу. А разрешения на свидание и на передачку я сейчас выпишу!

Я пожал плечами и мотнул головой, показывая, что готов выполнить почти любую просьбу нашего с Антоном бригадира. Который, к тому же, оказался немного лучше, чем я до этого о нём думал.

Получив на руки необходимые бумажки, я поднялся. Антон, глядя на меня, вскочил тоже.

– Игумнов, а ты куда собрался? – недовольно бросил следак моему напарнику. – Корнеев и один справится. А ты здесь, со мной останешься, с делами мне поможешь! Тебе это только на пользу пойдёт…

Игумнов посмотрел на меня, как собака, которую чужие люди забирают у её хозяина. А я в ответ на его взгляд только пожал плечами. Давая понять, что с товарищем Колычевым по таким мелочам лучше не спорить. Что у нас ещё будет из-за чего поругаться.

Выйдя в коридор, я подошел к Шабашовой. Бабка всё так же держала в руках свою тряпочную сумку. Бережно и цепко, будто в ней лежали не ношенное бельё с мылом и нехитрой едой, а остаток смысла её пребывания на этом свете. Я сообщил ей, что сейчас мы поедем к её сыну в тюрьму. В ответ она жалко улыбнулась и мелко закивала головой. Будто бы не верила уже в такую возможность.

До СИЗО мы ехали почти молча. Город уже вступил в фазу дневной активности. Общественный транспорт и грузовики чадили, а народ толкался на остановках. А на заднем сиденье моей машины сидела маленькая серая женщина. Крепко удерживающая на коленях холщовую торбу.

Заговорила она сама, уже ближе к изолятору.

– Сергей Егорович…

– Да, Таисья Ивановна? – взглянул я в зеркало.

– Он… как там?

– Живой, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал умеренно бодро. – Никто его не обижает. Наверное, и завтраком его уже накормили. Вы не переживайте!

Она кивнула. И до самой тюрьмы больше не проронила ни слова.

В СИЗО нас встретили буднично. Котомку с дачкой в нашем присутствии профессионально досмотрели. Открыли круглую картонку с зубным порошком и потыкали в неё шилом. Кусок туалетного мыла разрезали пополам. И хорошо еще, что конфеты-подушечки были без фантиков. Около десятка пирожков контролёр разломил до капустной и картофельной начинки. Рубаху, трусы, носки полотенце развернули, встряхнули и прощупали. Потом нас ещё минут пять продержали перед решетчатой дверью. Пока за нами не пришел хмурый продольный. Который отвёл нас в комнату для допросов. В такую же камеру, только вместо шконок в которой торчали из бетонного пола лавка вдоль стены и стол с двумя табуретками по разные от него стороны. Всё там было унылое, давно крашеное и настолько безликое, что на этом фоне даже люди казались условно живыми.

Шабашова ввели минут через десять.

За ночь и утро, проведённые в изоляторе он веселее не стал. Наоборот. Как-то осунулся лицом и ссутулился сильнее прежнего. И во взгляде у него вместо злобы остались лишь тоска и равнодушие.

Увидев мать, Виктор сперва даже не понял, кто перед ним. Потом он дёрнулся и сразу же отвёл глаза.

Таисья Ивановна села напротив и несколько секунд просто смотрела на него.

– Ну что, Витя, – произнесла она, наконец после тягостного молчания. – Здравствуй, сынок!

Шабашов поморщился, будто бы от приступа зубной боли.

– Мам, зря ты сюда пришла… – и, не выдержав материнского, полного жалости взгляда, отвернулся к мутному от пыли окну, забранному под потолком сразу несколькими решетками. – Не надо тебе сюда больше ходить! Очень тебя прошу!

– Что ты такое говоришь, Витенька! Как же мне не ходить? – тихо удивилась она. – Ты ведь мне самый родной! Один ты у меня, нет больше никого…

Шабашов от окна повернулся к матери, но ничего ей не ответил.

Я стоял у стены сбоку и в их негромкий разговор никак не вмешивался.

Старуха положила сумку и постелив на стол газету стала выкладывать из неё содержимое. Рубаха. Полотенце. Бельё. Продукты…

– Вот. Это я тебе пирожков напекла. Как ты любишь, с капустой!

– Зачем? – буркнул он. – Я ничего не хочу. Здесь кормят…

– Ну и ладно! Сам не хочешь, товарищей угостишь! – согласилась Таисья.

Сын опять ей ничего не ответил. Только уставился в стол, не замечая на нём ни конфет, ни пирожков.

– Ты чего же это наделал, а, Витя?! – спросила она уже другим голосом. Без выраженного надрыва, но так, что он всё-таки поднял на неё глаза. – Как же так, сынок?

– Мам, замолчи, пожалуйста! – лицо Шабашова в эту минуту перестало быть безжизненной маской. Оно перекосилось. Но не от злобы, как это было вчера, а так, словно он сейчас горько заплачет.

– Я и не начинаю, Витя… – еле шевеля безжизненными губами, почти неслышно прошептала старуха, – Да и как тут начнёшь, если всё уже закончилось…

Шабашов дёрнул щекой и отвернулся.

Пауза на этот раз вышла длинная. Потом он сказал хрипло, будто сам себе:

– Я не хотел, чтоб так…

Она не приняла эту фразу, не дала сыну спрятаться за ней.

– А как хотел? – жалобная гримаса, похожая на слабую улыбку, оживила