Совок-17 - Вадим Агарев

Он дёрнулся на стуле, будто хотел встать, но резко передумал и только вцепился руками в свои колени. И тут я понял, что творится в голове, и в душе этого существа. В эти секунды из него пёрла не только злость. Злость у него и раньше проскакивала. И не тупое упрямство. Упрямства в нём как раз поубавилось. В бесцветных глазах сидящего передо мной зверя я увидел дикую до безумия панику. По всей видимости, посидев в камере, пока мы мотались по обыскам и за три с лишним часа придя в себя, он сообразил, что натворил глупостей. Что в результате моего жесткого наезда во время первого допроса он чрезмерно растерялся. И распустил свой язык больше, чем следовало. Для того, чтобы как-то торговаться за свою шкуру и особенно жопу. И теперь тот срыв и та минутная слабость вдруг начали вставать перед ним пониманием страшного. Почти уже возведённой и до ужаса жуткой стеной. У которой для него неминуемо закончится жизнь. Серая и безрадостная, но всё же жизнь…

– Ты чего, Витя, так разошелся? Чего ты так буксуешь? Успокойся! – негромко, но решительно пресёк я его стенания, не желая, чтобы Шабашов провалился в беспросветную и продолжительную истерику. – Никто тебе пока ничего не вешает. Это ты сам себе сейчас своим поведением на шею петлю наматываешь!

– Да пошёл ты… – тоскливо выдохнул он. Уже без прежней, внезапно вспыхнувшей злобы, а скорее, жалобно и обреченно. – Ты же меня тогда сломал, сука… Я потому и наговорил на себя лишнего… сдуру… А теперь вы все… – он мотнул головой на пакеты, разложенные на столе. – Теперь вы за это ухватились и дальше грузите! Теперь мне всё… теперь кранты мне!

Шабашов резко умолк. И с вновь появившейся в глазах ненавистью поочерёдно оглядел всех присутствующих в кабинете.

– Какие еще кранты, Виктор Фёдорович? Что «всё»?! – изобразив непонимание, спокойно спросил его Колычев. Вероятно, так же не желая преждевременного окончания непротокольного, но важного разговора.

Шабашов затравленно перевёл на него испуганные глаза. Он ещё пытался удержать в себе неконтролируемый словесный поток, но язык его уже начал жить своей жизнью. Отдельно от его воспалённого страхом рассудка.

– Сами знаете, чего «всё»! – почти взвизгнул злодей, уже окончательно идя в разнос. – Думаете, я такой дурак? Думаете, ничего не понимаю? За одного, это ещё… – он осёкся, сглотнул, и голос у него стал совсем сиплым. – А если больше… если вы ещё кого-то на меня навесите… – он опять запнулся. – Это ж тогда только… Расстрел тогда! Высшая мера!

Тютюнник, не повышая голоса, отозвался раньше нас с Колычевым:

– Ну вот. Уже гораздо ближе к существу вопроса! А то сидел тут, понимаешь, наивного придурка из себя строил. Ты же, Шабашов, уже сам себя с потрохами сдал! Сам про детские тряпки по слабости духа слился, а теперь виноватых ищешь! Ты забыл, что ли, как сидя на этом стуле, соловьём заливался?

– А я не про это говорил! – снова сорвавшись на безумный визг, замотал головой Шабашов, тыча пальцем в разложенные на столе пакеты. – Не про это! Я не так хотел… Я не то имел в виду!

– Поздно, Витя, – сказал я. – Назад ты уже ничего не отмотаешь! И ты сейчас сам нам тут объяснил, чего ты так боишься! Тебя, Витя, конечно, понять можно, тебе ведь просто к стенке не хочется, так?

– Да, не хочется! И не ври, ничего я вам не объяснял! – выкрикнул он. – Ничего! Суки вы все! Пишите, что хотите! Я вам ничего больше не скажу! И подписывать больше ничего не буду! Всё равно уже! Всё равно… – говоря всё тише и тише, перешел он на сбивчивый шепот.

Шабашов осёкся и вдруг сдулся так же быстро, как до этого взвился в своём паническом гневе. Плечи у него опали. Лицо из бледного стало серым. Он дышал часто и неровно. Как тяжело раненый зверь. А на его виске, прямо под белёсыми сосульками мокрых волос судорожно билась проступающая синевой жилка.

Колычев выдержал паузу и только потом, не дождавшись продолжения, прервал тишину. Заговорив сухо и очень официально.

– Итак. Фиксирую в протоколе, что по существу заданных вопросов относительно содержимого чемодана пояснений давать вы отказываетесь. На прямые вопросы тоже отвечаете отказом. Отдельно отмечаю, что при обсуждении изъятых детских вещей вы проявили ярко выраженное нервное возбуждение. И, что опасаетесь выявления связи изъятых у вас предметов с иными аналогичными преступлениями. Что ж, так и запишем.

– Я не говорил этого! – дёрнулся деморализованный гадёныш, но уже вяло. – Не смейте…

– Смею, гражданин Шабашов, еще как смею! – спокойно ответил Колычев. – Я не твою автобиографию сейчас правлю. Я строго в рамках закона объективную реальность фиксирую!

Я заметил, как Тютюнник усмехнулся одними глазами. Видимо он настраивался на громкий мат и дикий рык. На изматывающие психологические баталии. А сейчас выходит так, что ему, похоже, и орать не придётся. Шабашов сам себя довёл до нужного состояния и кондиции.

Я сидел и смотрел на него, уже понимая окончательно, что найденный чемодан и обнаруженные в нём тряпки полностью подтверждает мои предположения. За ними прячется что-то старое, но не менее страшное. То самое, о чем мне, желая добить ненавистного Матыцына, рассказывал отец Копыловой. Однако, лезть в далёкое прошлое сейчас было не просто рано, а глупо и несвоевременно. Мы ещё вчера днём ухватили удачу за хвост и практически дожали упыря Шабашова по Баунову. Получив от него признание и. Теперь надо было не жадничать и не бежать впереди паровоза. Провести «уличную» и прибить намертво то, что уже находится в руках. Это и есть в приоритете. Когда злодей будет заякорён на все сто процентов, с ним можно будет работать вдумчиво и без спешки. Хоть до самой нашей с Игумновым пенсии.

Колычев, по всей вероятности думал так же. Просмотрев до конца весь спектакль, и удостоверившись, что небо синее, а земля грязная, он удовлетворённо кивнул сам себе. И начал складывать в свой портфель бумаги.

– На сегодня довольно! Вот, держи, Корнеев! – протянул он мне постановление о заключении Шабанова под стражу. – В СИЗО его доставьте!

Приглашенный из коридора сержант шагнул к Шабашову. Тот поднялся тяжело и покорно протянул руки к подставленным браслетам. Выглядел он подавленным, но не раскаявшимся. До такого подарка человечеству судьба не расщедрилась и вряд ли когда это сделает. Когда дверь за ним