Совок-17 - Вадим Агарев

Дверь с номером девять нам открыла мать Шабашова. Маленькая, серая, в выношенной кофте поверх тёмного платья. Я ещё до её первого вопроса понял, что она человек не скандальный. Такие обычно не орут и не бросаются на милицию, целясь ногтями в глаза волкам позорным. Как всегда беспричинно схватившим её кровиночку. Нет, у таких женщин беда сначала высушивает и старит лицо, а уже потом добирается до голоса.

– Что случилось? Что-то с Витей? – глядя сразу на всех нас и переводя выцветшие глаза с одного на другого, спросила она тихо. Не кого-то, из напротив неё стоящих спросила, а воздух перед собой.

Колычев сухо и коротко пояснил несчастной женщине причину нашего визита. И показал постановление на обыск. С печатью и подписью горпрокурора. Разъяснил порядок обыска и сообщил, что её сын задержан. Всё по форме и очень вежливо.

Пока он говорил, я смотрел на эту старуху. И думал, что сейчас ей, за какие-то считанные минуты из простой советской матери предстоит превратиться в мать, всем ненавистного нелюдя.

Комнатка метров пятнадцати оказалась необыкновенно чистой, но бедной. Такая чистота бывает там, где нормальное человеческое веселье давно уже не фонтанирует. Такая чистота, это иногда единственный способ сопротивляться расползанию мира в женской голове. Коврик у кровати, самовязанная салфетка на допотопном телевизоре с водяной линзой. Сервант с посудой, которой наверняка пользуются только по великим праздникам. В углу рядом с дверью эмалированный таз на табурете, застеленным газетой. И круглый стол посредине комнаты, покрытый клеёнкой, а не скатертью.

И вот в этой вопиюще скромной и упрямо опрятной комнатушке нам сейчас предстояло искать следы мерзости. От которой даже у меня в душе выли собаки.

– Таисья Ивановна, покажите нам, пожалуйста, где у вашего сына его рабочая грязная одежда лежит? – держа в руках открытый паспорт тётки, спросил Колычев. – И нерабочая тоже.

– В комнате. Под моей кроватью, в корыте лежит, – пожав плечами, ответила мать младшего Шабашова сразу, не задумываясь. – Я пока ничего не трогала. В субботу стирать буду.

Что ж, в коммуналке и без стиральной машины, которая есть не в каждой семье, стирка, это ритуал. Свой день, свой таз и своя очередь к плите. Потом своё корыто и свои часы, когда можно воду греть, не собачась с соседями. Если у неё суббота, значит, до субботы это тряпьё и лежит там, где его бросил Витёк.

За ширмой, из-под железной кровати с никелированными шишками на спинках, вытащили корыто из оцинковки. В котором помимо иных вещей, нашли тёмную мужскую рубаху и брюки. Несколько пар носков и двое семейных трусов, такой же сомнительной свежести. Еще не постиранные заботливой мамкой, не замоченные и не вывернутые наизнанку. На рубахе у манжеты сидело въевшееся пятно, на мой взгляд, неорганического происхождения. А на брюках, в районе колен была заметна зелень и обычная грязь. Затёртая, но различимая невооруженным глазом. Эксперт сразу оживился.

– Граждане понятые, я вас попрошу подойти сюда ближе! – потребовал Колычев.

Далее последовала скучная процедура, в результате которой рубашка и брюки были упакованы в один плотный свёрток. И опечатаны полосками бумаги с оттисками прокурорского круглого штампа «Для пакетов». После чего Колычев и понятые поставили на нём свои автографы поверх бумажных лент.

Потом, двигаясь по часовой стрелке, перешли к стоящему у стены шкафу.

Полки за стеклянными створками осмотрели быстро и ничего интересного там среди старых газет и стопки журналов «Работница», не нашли. Выдвинув нижний ящик, я расположил его для удобства на столе. Под любопытными взглядами понятых и непредусмотренной регламентом общественницы, я начал поочерёдно доставать из него, и выкладывать на стол бесполезные для следствия предметы.

Гора хлама росла, но того, что хотелось увидеть, не было. Пока я не достал из опустошенного ящика рукавицу. Обыкновенную и без пары. Внутри неё прощупывалось что-то весомое и цилиндрически округлое.

– Понятые, сюда смотрим! – поперёд батьки Колычева, взбодрил я скучающих мужичков. – Нам бы пальцы зафиксировать! – уже к эксперту обратился я, протягивая ему голицу.

Тот осторожно принял её из моих рук и, будто фокусник из цилиндра, вытащил на свет стеклянную баночку с жестяной закруткой. На этикетке русским по серому было написано единственное крупное слово. «Вазелин». Весь остальной текст показался мне мелким, до полной его нечитаемости.

Где-то внутри меня чувствительно ёкнуло, но вслух я ничего не сказал. И Колычев тоже держался и никак не обозначил своего отношения к находке. Для двух соседей, которых мы взяли понятыми, и для Таисьи Ивановны, это был просто ещё один предмет из числа прочего изымаемого добра. Какой именно вес она имела для следствия, знать им было незачем.

– Граждане понятые, подойдите ближе, – ровным голосом произнёс Колычев, не меняя выражения лица. – В протокол вносим: стеклянная баночка с металлической крышкой, заводская этикетка, надпись «Вазелин». Обнаружена внутри рукавицы, находившейся в нижнем ящике шкафа. Всё верно?

Оба соседа подошли, посмотрели, кивнули. Один – худой, с сединой на висках и въевшимся в усы табачным цветом – даже не задержал на находке взгляда. Второй, который франт в пиджаке поверх майки-алкоголички, нагнулся чуть ниже, но тоже, разумеется, ничего особенного для себя там не увидел. Эксперт упаковал посудину в отдельный пакет и отложил в сторону.

Таисья Ивановна стояла у кровати и отрешенно следила за нашими действиями. Вид у неё был уже не испуганный, а потерянный. Похоже, она давно перестала понимать, что именно для нас важно, а что нет. Всё происходящее для неё слилось в один сплошной позор. С баночкой закончили быстро. Колычев перечитал текст, который внес в протокол. А я ещё раз оглядел комнату и сказал, обращаясь к Игумнову.

– Теперь снимаем чемодан с антресоли.

Мать Виктора Шабашова подняла на меня слезящиеся болью глаза.

– Там что-то есть? – спросила она тихо.

– Сейчас посмотрим, – за меня ответил Колычев. – Освободите стол! – велел он Стасу.

Гриненко начал торопливо складывать всё вытащенное из ящика барахло обратно.

Никакой сыщицкой прозорливости в наших действиях сейчас не было. Про антресоль и про чемодан сам же Шабашов и проговорился. Тремя часами раньше, когда я его без всякой жалости и сострадания плющил в райотделе.

А в это время Антон снял таз и поставил его на пол. Потом подтащил табурет под антресоль, залез на него и открыл обе створки. После чего вытащил оттуда небольшой жёсткий чемодан. Старый, тёмно-коричневый, с металлическими уголками и такими же замками. Обычная вещь этих