Совок-17 - Вадим Агарев

Шабашов замолчал. Теперь уже надолго. Потом вдруг сказал:

– Мам, ты прости меня, пожалуйста! – впервые за всю эту встречу поднял он открытый взгляд. На единственного ему родного человека. – Прости и это… не приходи больше сюда никогда! И на суд тоже не ходи! Я очень тебя прошу! И не бойся за меня…

Вот тут она впервые за весь разговор посмотрела на него не как на своего сына, а как на постороннего человека.

– Я уже отбоялась, Витя! – безразлично улыбнулась она неожиданно мудрой улыбкой. – Чего мне теперь бояться, если самое страшное с тобой уже произошло?

Сын поднял на неё глаза и тут же снова опустил. Наверное, прозвучавшие слова матери всё же пробились через слежавшийся пласт его звериной сущности.

– Всё, хватит! – лицо его неожиданно перекосилось в плаксивой гримасе, – Чего ты тут уши греешь? – сорвался он, развернувшись от матери ко мне и выплёскивая на меня всё, что за последние сутки накопилось в его черной душе, – Ждёшь, когда я опять что-нибудь лишнее наговорю?

Я с самого начала ожидал чего-то такого, поэтому встретил вспышку шабашовского гнева спокойно. И промолчал. Вместо меня в злодея одёрнула его мать.

– Не надо, сынок! – впервые за весь разговор повысила она голос, – Сергей Егорыч человек хороший. Он добрый!

Лицо Виктора мгновенно исказилось желчной ухмылкой. Но лишь на секунду-другую. Не дольше. После чего он окончательно сник.

– Да, мам, он добрый… Ты даже представить себе не можешь, насколько он добрый! Этот Сергей Егорыч… Куда уж добрее! Добрее, чем он, уже не бывает… И прошу тебя, пожалей ты меня, Христа ради! Я тебя очень прошу, ну не приходи ты больше сюда!

Когда мы с Таисьей Ивановной вышли из проходной СИЗО, она остановилась и повернулась лицом к зданию тюрьмы. Сначала я не понял её поведения, но секундой позже до меня дошло, что она так прощается с сыном. Теперь уже навсегда. Таисья стояла не двигаясь с места. Как мне показалось, глядя не на грубую кирпичную кладку здания в нескольких шагах от себя, а куда-то вовнутрь его. Будто ей нужно было время, чтобы что-то рассмотреть в глубине этого каменного монстра. До краёв наполненного человеческой злобой, горем и страданием.

– Таисья Ивановна, вас домой отвезти? – потеребив её плечо, решился я прервать тягостное молчание.

– Если можно… – очнувшись, ответила она. – А то у меня ноги что-то…

– Конечно, можно! – неожиданно для самого себя и совсем не к месту улыбнулся я.

Обратно я вел машину медленнее, чем сюда. Остановился я напротив входа в барак. Вышел и помог бабке выбраться из машины. Сомневаясь в том, что она самостоятельно сможет дойти, довёл до подъезда. Потом взял её под руку и повёл дальше, стараясь подстроиться под её мелкий шаг. Уже на ступеньках она вдруг остановилась.

– Сынок, скажи мне правду? Хорошо?

– Слушаю вас, Таисья Ивановна!

– Скажи… это всё? Витя… он совсем пропал?

Я не знал, что ответить этой несчастной старухе. Сказать, что прямо сейчас, после того, как доведу её до дверей, я сразу же поеду добывать доказательства еще двух смертей? Которые неизбежно приведут её сына к смертному приговору? В то же время, я каким-то неведомым образом понимал, что, если попытавшись успокоить Таисью, я ей совру, она обязательно это почувствует. Не найдя лучшего решения, я промолчал и шагнул вперёд, осторожно увлекая за собой несчастную старуху.

Глава 7

Доведя её до комнаты и дождавшись, пока она, путаясь дрожащими пальцами, попадёт ключом в замочную скважину, я пошёл назад по коридору. Барак уже давно жил своей обычной дневной жизнью. Не вечерней ещё и не обеденной, когда из каждой щели тянет пережаренным луком, семейной склокой или усталой злостью. Но и этого хватало, чтобы воздух в коридоре был неприятно густым. От бедности, скученности и той коммунальной обречённости, в которой советский человек давно уже научился не только выживать. Но и вести себя так, словно всё это и есть окончательная и правильная форма человеческого существования. Обычная советская жизнь…

На улице было ещё вполне дневное рабочее время. До вечера – как коммунизма, а до обеда, правда, уже рукой подать. Я сел в машину, но тронулся не сразу. С минуту посидел, глядя сквозь лобовое стекло на барачный двор с отдельно стоящим общественным туалетом. И помойкой, по которой время от времени сновали крысы.

В голове всё ещё стоял вопрос несчастной бабки.

«Витя… он совсем пропал?»

На подобные вопросы у поработавших следаков и оперов зачастую нет честных ответов. Если душа окончательно не зачерствела еще и не забетонировалась. Система, мать её… Протокол, допрос, выемка, опись, конвой – вот её нормальный язык. Всё остальное она считает лирикой, мешающей изобличению виноватых и раскрываемости неочевидных. А еще, и, что не менее важно, учёту и наработке, мать их за ногу, трижды проклятых показателей. И всё же старуху мне было жалко. Не сына её урода, а именно её саму. Хотя бы потому, что у таких женщин их беспросветная жизнь всегда похожа на старое вафельное полотенце. Как те, что в солдатской бане. Сколько его ни стирай, светлее оно уже не станет. Будет только тоньше и серее.

А ведь бабку в этом бараке, если не сегодня, так к концу недели совсем затравят! – кольнула меня нехорошая мысль. День-два и молва, облепленная правдой и богатым вымыслом, взбеленит благородную барачную общественность. Особенно бабью её часть. И тогда у, обделённой материально-бытовыми благами быдломассы появится не мальчик для битья, который сидит в тюряге и потому им недоступен, а его мамка. Для выпуска пара. Ведь куда-то им свою социальную неудовлетворённость всё равно периодически надо выплёскивать. Склоки на общей кухне им давно уже приелись. А тут такой прекрасный объект для справедливого отмщения! Сразу за всё. В том числе за жизнь беспросветно-убогую и за отсутствие своего благоустроенного жилья…

Не сказать, что в прошлой жизни я был излишне сентиментален. И думаю, что в этой новой реальности сердобольнее я тоже не стал. Да и откуда ей, этой сердобольности, при моей профессии взяться? Так, что, в чем, в чем, а в чрезмерной жалостливости упрекнуть меня будет сложно. Как тогда, так и сейчас. И бабка Таисья, она тоже далеко не первая родительница очередного человекоподобного зверя попавшегося на моём пути. И сопоставимого с теми, что мне доводилось направлять в сторону тюремного кладбища. Но так уж получилось, что