Системный тактик - Макс Крынов

Я откинулся на подушки и начал готовиться к разговору с матерью. Не лучший вариант, если честно: голова оставалась тяжелой, а внутри зудели чувства, принадлежавшие прежнему Корбину. Его любовь к матери. Его вина перед ней. Его страх ее расстроить. Его привычка уступать, потому что сопротивляться заботе сложнее, чем приказу. Как сопротивляться человеку, которого любишь? Мама готова сидеть у кровати ночью, держать ладонь на твоем лбу. Мама заботится о тебе и реагирует на любую твою попытку устаноить границы так, словно каждое твое «нет» режет ее по живому.

Решаю не обвинять ее в чем-либо, это будет глупо и к хорошему не приведет. В конце-концов, я не ребенок. Не спорить о прошлом. Зачем? Ошибки давно совершены.

Я решаю говорить о будущем.

Эта структура держится в голове отлично. Я не могу понять, где в ней мой собственный опыт, а где новые тактические способности, но примерный ход будущей беседы, который я распланировал мысленно, меня устраивал.

Кажется, я снова задремал, когда за дверью раздались шаги.

Мать стукнула один раз и вошла сразу, не дожидаясь ответа.

На ней было утреннее платье цвета темного жемчуга, волосы собраны, лицо спокойнее, чем вчера, но под глазами лежат тени. Значит, спала мало. Возможно, потому, что сидела на стуле у двери или приходила несколько раз, проверяя, дышу ли я.

В руках у нее был маленький поднос с глубокой чашкой.

— Ты проснулся, милый.

Она уже успела посмотреть на пустой стакан, на крошки от хлеба и полупустую тарелку с бульоном. Отметила, сколько выпито, сколько съедено, что осталось нетронутым.

— Хорошо, что ты попил. Варрен будет недоволен, что ты пропустил ужин, но хорошо, что тебе стало легче. Я скажу, что вчера ты не хотел нагружать желудок. После такого испытания это разумно и не заставит его думать, будто за тобой плохо присматривали.

Даже сейчас она не спросила, почему я не попросил еду или воду перед сном. Она уже решила, что сказать за меня, чем прикрыть отсутствие ужина, как убрать лишние вопросы Варрена и как защитить меня от последствий моего собственного решения.

Я поставил стакан на столик.

— Мам… Нам нужно поговорить.

Она насторожилась, но села на край кресла и поставила поднос рядом.

— Хорошо, милый. Говори.

— Я сам не позвал слугу вчера вечером. Мне хотелось пить, но решил выспаться, потому что меня мутило, и я не хотел, чтобы из-за одного стакана воды началась тревога на весь дом.

Мира медленно выдохнула.

— Корбин, если слуги не выполняют моих указаний, это неправильно. В твоем состоянии ты не должен думать о том, как защитить их от моих замечаний.

— Ты права, безусловно. Но я говорю о другом. Если бы я попросил воды, пришел бы слуга. Он наверняка увидел бы, что я бледный, и передал бы это тебе. Потом ты пришла бы и задала сотню вопросов: почему я бледный, плохо ли мне, правда ли мне не плохо, почему я не позвал раньше и почему не сказал, что бледный. Потом вызвали бы лекаря, поставили стул у двери, оставили кого-то в коридоре. В итоге я не попросил воду, потому что знал, что за этим последует.

Мать смотрела на меня с болью.

Именно здесь разговор мог сорваться. Она могла сказать, что я преувеличиваю, что она волновалась, что вчера я лежал на каменном полу без сознания, что я ребенок, а ребенок не знает, как сильно взрослые тревожатся о его здоровье. Она могла прикрыться любовью, как козырной картой.

Но что-то в моей речи ее удержало и мама промолчала.

Я использовал это. Наклонился к ней и заговорил мягче:

— Нам нужны границы, мам. Не потому, что я перестал быть твоим сыном или хочу оттолкнуть тебя. Я будущий лорд, мам. Даже если после вчерашнего это стало сложнее, даже если мне придется менять путь, я все равно должен расти, принимать решения и отвечать за себя. Но как мне становиться сильнее, как учиться самостоятельности, если каждое мое неудобство превращается в семейное событие? Мне же такими темпами захочется скрывать не только мелочи, вроде желания попить, но и что-нибудь важное.

Мира отвела покрасневшие глаза. Голос дрожал:

— Какие границы, милый?

Я говорил медленно, взвешивая слова.

— Первое. Ты не будешь править план Варрена без меня, Хорна и самого Варрена. Ты можешь получить копию, задавать вопросы, просить объяснений, но не нужно вычеркивать нагрузку только потому, что она выглядит жестокой. Пожалуйста.

— Я не собиралась…

Я молча посмотрел на нее. Она выдерживала мой взгляд несколько секунд, но затем все же отвела глаза.

— Ну, может, и собиралась исправить кое-что… Если нагрузки были бы большими…

— Второе. Если я прошу Хорна или кого-то из учителей прийти ко мне, я не думаю, что нужно сначала спрашивать у тебя разрешения. Если разговор касается тренировок, учебных материалов или моего восстановления, я имею право говорить с наставником напрямую.

— Но ты еще ребенок.! — сказала она, с мольбой.

Ага, ребенок. В пятнадцать-то лет.

— Если каждый разговор взрослые проводят через тебя, как мне учиться самостоятельности? — спросил я. Мама не ответила. В ее глазах стояли слезы, но она держалась.

— Как я понимаю, есть и третье условие?

— Да. Не стоит ставить в моей комнате стул и наблюдать за мной без моего согласия. Если лекарь скажет, что нужно наблюдение, я соглашусь. И если мне станет хуже, я обязательно позову, мам. Я держу колокольчик под рукой.

Вот тут она не выдержала.

Лицо у нее скривилось, по щекам пробежали слезки. На секунду я увидел не леди Даллос, не хозяйку городского особняка и не женщину, привыкшую держать прислугу в кулаке, а мать, которая вчера увидела сына на полу и сегодня слышит, что ей надо поумерить собственную любовь.

— Я боялась за тебя и до сих пор боюсь, — всхлипнула она. — И, наверное, буду бояться даже тогда, когда ты станешь старше и начнешь думать, что я не замечаю, как ты врешь мне ради моей же пользы… Но ты прав в одном: если ты начнешь прятать что-то от меня, мне будет куда хуже.

Она встала, подошла к двери, взяла стул и отодвинула его к стене у камина. Маленький, но значимый жест.

— Сегодня никто не будет сидеть у двери без приказа лекаря. Я не обещаю, что не буду заходить, потому что не смогу обещать такого и