Системный тактик - Макс Крынов

Хорошо замечаешь детали, особенно поведение людей, маршруты, слабые места и несостыковки.

Воля: 9

Может держаться, если есть цель и ясный план, но проседает при стыде и эмоциональном давлении.

Харизма: 6

Формальный статус есть, но реальное влияние слабое. Взрослые слушают неохотно, сверстники привыкли жалеть или обходить.

Магический резерв: 6

Силы есть, но хватит их на несколько выстрелов из посоха.

Проводимость: 2

Критически слабое место. Магия проходит через каналы плохо, рывками и с риском спазма.

Фокус: 14

Ресурс класса тактика. Тратится на анализ, планы, удержание деталей и навыки.

Потом окно погасло.

Где-то на краю зрения осталось маленькое ощущение доступа к классу: понимание, что внутри есть будто бы закрытая книга, которую можно открыть в любой момент. Но сейчас тянуться к ней не стоил: голова уже гудела, желудок поднимался к горлу.

Я лежал на кровати.

Плечо болело после падения. Голова гудела, но сквозь головную боль пришла первая мысль меня-тактика.

Нельзя позволить матери понять, что я упал.

Потому что Мира, с ее потрясающей заботой, сделает вывод не о том, что нужно аккуратнее планировать нагрузку. Она скорее решит, что меня нельзя оставлять одного. Что дверь должна быть приоткрыта, или что слуга должен сидеть в коридоре. Что колокольчик должен лежать ближе. Что ковер, о который можно споткнуться, опасен, что ходить без присмотра опасно, находиться без нее опасно.

Язык лип к небу, в горле першило. Увы, на столике было пусто. Но даже если бы там стояла кружка с настоем или кувшин воды, до них все равно пришлось бы тянуться, а тело и так меня сегодня подвело.

Можно позвать слугу. Но служанка увидит бледное лицо, пот на висках, слишком напряженную позу и доложит старшей горничной. Та — леди Мире. Мать придет с лекарем, с водой, с одеялом. А еще она решит остаться до утра и попытается убедить меня, что все это ради моего блага.

Нет. Пить хотелось, но не настолько.

Через час ужин. Можно было подождать его, но от одной мысли о еде желудок поднимался выше. Вряд ли я сумею не вывернуть на ковер содержимое желудка.

Я выбрал сон. Положил колокольчик на кровать, поближе к себе. Если станет совсем плохо, дотянусь. Если войдут без стука, можно сделать вид, что сплю после рекомендаций лекаря.

Несмотря на усталость, первый в этом мире сон пришел не сразу.

Сначала я закрыл глаза и слушал дом: отдаленные шаги, скрип доски в коридоре, негромкий голос за стеной, звон посуды где-то далеко внизу. Потом звуки начали путаться. Дождь за окном потерял ритм. Шаги звучали то ближе, то дальше. Мысли о классе, матери, Хорне смешались и перепутались.

Когда я уже задремал, открылась дверь.

Я услышал это, но открывать глаза не стал.

В комнату кто-то вошел, ступая почти бесшумно. Человек подошел к кровати и остановился рядом. Долго ничего не говорил. Можно было и не гадать, кто это — в комнате запахло цветочными духами матери, но еще до этого я понял, что это она.

Потом ее пальцы осторожно коснулись моего лба.

Я почти не двинулся, но дыхание сбилось, плечо дернулось от неожиданной боли, когда она поправила край одеяла.

Мира замерла.

— Корбин? — прошептала она.

Наверное, она видела, что мне хуже, чем я хотел показать. Видела сухие губы, пот у висков, напряженную позу и бледность.

Она осторожно села на край кровати.

— Ужин ты пропустил, — сказала она едва слышно. — Варрен говорил, что это возможно после такого срыва, но ты должен пить хотя бы воду, милый… Я велела оставить кувшин рядом, но его почему-то не принесли.

В ее голосе появилась тонкая холодная нотка, адресованная уже не мне.

Даже в полусне я понял, что если мать решит, будто прислуга недосмотрела за мной, контроль усилится. Утром придется либо признать, что я сам не позвал никого, либо позволить ей сделать вывод, что меня нельзя оставлять без наблюдения, что слуги недостаточно внимательны и что никто не справится с уходом за любимым сыном лучше нее.

Мать еще немного посидела рядом. Потом сделала то, чего я ожидал и все равно не хотел: положила свою ладонь поверх моей.

— Спи, милый, — прошептала она. — Завтра я все исправлю.

Вот оно. Не «мы поможем тебе все исправить». Я все исправлю.

Теплая клетка, укрытая одеялом. Через несколько минут мама ушла. Дверь закрылась и я снова провалился в сон.

Глава 7

Я проснулся до рассвета.

Ночь прошла неплохо. Я просыпался несколько раз, но каждый раз проваливался обратно. Тело восстанавливалось медленно, без резких чудес и без нового приступа. Тошнота ушла, головная боль ослабла и исчезла, плечо после падения болело уже не остро, а терпимо, левая нога к утру не немела, хотя ощущалась тяжелой и неохотно отзывалась на движение. Жажда осталась, но не превратилась в лихорадочную слабость, от которой пришлось бы звонить в колокольчик.

Комната была серой, холодной, со слабо различимыми очертаниями мебели и темными углями в камине. За шторами еще не разгорелся день, но ночь уже отступала, и в этом промежуточном свете мягкая комната Корбина выглядела еще неуютнее, чем вечером. На столике рядом с колокольчиком стояли кувшин воды и стакан.

Значит, мать все-таки распорядилась принести.

Стакан стоял слишком далеко, чтобы взять его лежа, но достаточно близко, чтобы дотянуться, если сесть на край. На кресле был аккуратно сложен свежий плед.

А у двери стоял стул.

Плохой знак. Кто-то собирался сидеть рядом со мной ночью или уже сидел часть ночи, слушая дыхание, ожидая стона, шороха, новой судороги или нового падения. Возможно, мать. Возможно, служанка по ее приказу. Возможно, стул оставили на всякий случай.

В любом варианте это был не предмет мебели, а решение о надзоре, принятое без меня.

На маленьком подносе под салфеткой лежал кусок белого хлеба, тонко нарезанная груша и чашка с остывшим за ночь бульоном. Запах был слабым, но желудок жадно дернулся.

Я сел медленно, помня вчерашнее падение. Подушка сползла, поясница отозвалась тупым напряжением. Левая нога была слегка онемевшей. Она соскользнула с края матраса, но равновесие удалось удержать. Я налил воду в стакан и жадно выпил.

Потом я взялся за еду. Белый хлеб был суховатым, но вкусным. Груша оказалась мягкой, сладкой, и после нее металлическая горечь во рту наконец начала исчезать. Бульон я оставил почти нетронутым: после семи ложек стало ясно, что еще немного, и желудок передумает принимать что-либо вообще.