Небо наизнанку - Алексей Снегов

Головные танки горели. Хвостовые грузовики — тоже. Колонна встала, зажатая с двух сторон. Немцы выпрыгивали из машин, метались по обочинам, пытались стащить горящую технику. Зенитки открыли огонь, но слишком поздно — советские истребители уже уходили на разворот.

— Первый заход — все! — крикнул Скиф в пустоту. — Второй заход — по застрявшим!

Он махнул рукой и снова бросил машину вниз.

Второй заход был тяжелее. Немцы опомнились. Зенитные пулеметы били с земли, трассеры хлестали по плоскостям. Где-то справа, краем глаза, Скиф заметил, как «МиГ» Воронова вздрогнул — в крыло попала очередь. Но Воронов выровнял машину и продолжил атаку.

А потом появились «мессеры».

Они вывалились из облаков — не четыре, а восемь. Два полных звена. Одно шло на перехват, второе оставалось выше, контролируя пространство.

— Восемь! — прохрипел Скиф. — Уходим!

Он выпустил зеленую ракету. Но уйти теперь было непросто. «Мессеры» заходили грамотно: первая четверка отрезала группу от спасительных облаков, вторая наседала слева, прижимая к земле.

Скиф развернул «Ишачок» и пошел в лобовую на ведущего. Тот не ожидал — видимо, решил, что русский смертник. Короткая очередь прошила кабину «мессера», и тот задымил, уходя вниз. Но второй из пары уже сидел у Скифа на хвосте.

— Седьмой, сзади! — заорал кто-то. Скиф не понял кто. Но крик донесся не по рации — живой, из соседней кабины. Кажется, Ковалев.

Ковалев бросил свою машину наперерез. Его «Ишачок» принял очередь, предназначавшуюся Скифу. Трассеры прошили фюзеляж, двигатель, кабину. Машина старлея клюнула носом и пошла к земле.

— Ковалев! — заорал Скиф.

Парашюта не было. Только черный дым, тянущийся к земле.

Скиф развернулся. В глазах потемнело от ярости. Он пошел на второго «мессера» — того, что сбил Ковалева, — и ударил из всех стволов. Очередь прошила немца от винта до хвоста. «Мессер» развалился в воздухе.

— Седьмой, уходи! — кричал приемник голосом базы. — Уходи, приказываю!

Логинов и Воронов уже выходили из боя. Гасанов и Самохин прикрывали их. Кравченко, кажется, тоже уцелел. Шесть машин из семи.

Скиф рванул ручку и нырнул в облака.

--

Садились молча.

Шесть машин вернулись на Карпово. Седьмой не было. У Скифа в ушах все еще звенел крик, которого он не слышал. Крик Ковалева — или, может быть, его собственный.

Он выбрался из кабины и пошел к штабу, не оглядываясь.

У штаба стоял Воронов-старший. Он молча смотрел на Скифа, не задавая вопросов. Все было написано на лице.

— Колонна встала, — сказал Скиф. — Головные и хвостовые машины уничтожены. Они не пройдут раньше завтрашнего утра.

— Хорошо, — ответил Воронов. — А Ковалев?

— Ковалева нет.

Подполковник снял фуражку. Постоял молча. Потом сказал:

— Я подам представление. На Героя. И на Решетникова тоже.

— Подайте, — Скиф кивнул. — Они заслужили.

Он повернулся и пошел к капонирам. У крайнего «Ишачка» стоял Соколов. Он смотрел на приближающегося командира и ничего не говорил. Просто ждал.

— Седьмая машина не вернулась, — сказал Скиф.

— Видел.

— Ковалев.

Соколов кивнул. Стянул шапку, смял ее в руках.

— Хороший был летчик, — сказал он. — Упрямый. Но хороший.

— Он меня спас, — сказал Скиф. — Прикрыл собой.

— Значит, не зря погиб.

Скиф ничего не ответил. Он сел на ящик и долго смотрел на пустое небо. Война продолжалась, и каждая победа в ней была горькой.

К вечеру пришло пополнение: еще четверо пилотов, только что из училища, с двенадцатью часами налета на брата. И приказ: завтра — прикрытие отходящих частей.

Скиф собрал группу. Десять пилотов — все, кто мог держать штурвал. Старые и новые. Опытные и вчерашние курсанты.

— Завтра — снова в бой, — сказал он. — Вопросы есть?

Вопросов не было. Все понимали: война не кончится завтра. И послезавтра. И через месяц. Но теперь у них был тот, кто умел воевать. И они были готовы идти за ним.

Глава 11

Глава 11. Новички (исправленная)

Война не спрашивает, готов ли ты. Она просто ставит тебя перед фактом: завтра — бой, и тебе вести за собой тех, кто еще вчера сидел за партой.

Утро началось с дождя.

Мелкая, серая морось висела над аэродромом, затягивая горизонт мутной пеленой. Капониры превратились в грязное месиво, техники крыли машины брезентом, но вода все равно просачивалась, скапливалась в ложбинках, текла по фюзеляжам.

Скиф стоял у штаба и смотрел, как четверо новых пилотов выгружаются из полуторки. Они были такие же, как те, что приезжали раньше: новенькие гимнастерки, испуганные, но решительные лица, чемоданчики с нехитрым скарбом. Мальчишки. Одному на вид — восемнадцать, другому — от силы двадцать.

— Пополнение, — сказал Воронов-старший, подходя сзади. — Четыре сержанта. Прямо из Борисоглебского училища. Налет — по десять-двенадцать часов.

— Десять часов, — повторил Скиф. — Это даже не курсанты. Это пассажиры.

— Других нет.

— Я знаю.

Он шагнул вперед. Четверо новичков вытянулись по стойке «смирно», едва завидев командира. Старший — худой, с острым кадыком и серьезными глазами — доложил:

— Сержант Орлов. Прибыл с группой пополнения в распоряжение сводной истребительной группы.

За ним представились остальные: Семенов — коренастый, с крестьянскими руками, Потапов — рыжий, конопатый, похожий на Рыжикова, только еще моложе, и Лапин — высокий, нескладный, с растерянным взглядом.

Скиф обошел строй. Остановился напротив Лапина.

— Сколько налета, сержант?

— Десять часов, товарищ командир.

— Самостоятельных вылетов?

— Четыре.

— Из них на И-16?

— Два.

Скиф помолчал. Два вылета на «Ишачке». Этот парень даже не знает, как машина ведет себя в бою. А завтра ему — против «мессеров».

— Ясно, — сказал он. — Слушайте меня внимательно. Меня зовут лейтенант Степанов. Позывной — Седьмой. С этой минуты вы — пилоты сводной группы. И с этой минуты вы забудете все, чему вас учили в школе.

Орлов нахмурился.

— Забудете тройки, — продолжил Скиф. — Забудете лобовые атаки. Забудете про геройство. Мы воюем парами. Мы воюем от обороны. Мы воюем так, чтобы выжить и нанести противнику максимальный урон.

— Но в училище нам говорили… — начал Потапов.

— В училище вам говорили люди, которые не видели «мессершмиттов». Я видел. Я сбил пять штук за эти дни. И я потерял четверых пилотов. Если хотите жить — будете делать, как я говорю. Если нет — можете лететь