Небо наизнанку - Алексей Снегов

— Сержант Гасанов. Налет — двенадцать часов. Прибыл в распоряжение сводной истребительной группы.

Второй — коренастый, с крестьянским лицом:

— Сержант Кравченко. Налет — десять часов.

Третий — рыжий, конопатый, с вечно удивленным выражением лица:

— Сержант Рыжиков. Налет — одиннадцать часов.

Скиф обошел строй. Посмотрел каждому в глаза. Гасанов — взгляд спокойный, цепкий. Кравченко — напряженный, но решительный. Рыжиков — испуганный, но пытается это скрыть.

— Меня зовут лейтенант Степанов, — сказал он. — Позывной — Седьмой. Я командир сводной группы. С этой минуты вы — мои пилоты. И с этой минуты вы забудете все, чему вас учили.

Рыжиков вздрогнул. Гасанов нахмурился.

— Забудете про тройки, — продолжил Скиф. — Про уставные дистанции. Про лобовые атаки. Мы воюем парами. Воюем не по уставу — по тактике противника. Если вы хотите жить — будете делать, как я говорю. Если хотите геройствовать и получать посмертные ордена — можете лететь прямо сейчас. Немцы ждут.

Никто не шелохнулся.

— Хорошо. Первое занятие — через полчаса. А пока — идите, осмотритесь. Найдите своих техников. Запомните свои машины. Через полчаса — у штаба.

Они разошлись. Скиф проводил их взглядом и вдруг заметил, что от капониров к нему идет незнакомый пилот. Он был старше остальных — лет тридцати, с усталым, обветренным лицом и глубокими морщинами у глаз. Гимнастерка выгоревшая, с чужого плеча, на петлицах — старший лейтенант.

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? — голос был хриплым, простуженным.

— Обращайтесь.

— Старший лейтенант Логинов. Позывной — Шмель. Из четвертой эскадрильи. Вернее, из того, что от нее осталось.

— Четвертая эскадрилья стояла под Белостоком. Как вы здесь?

Логинов криво усмехнулся.

— Пешком. Двое суток лесами. Из всей эскадрильи уцелело трое. Я, сержант Зимин и сержант Петренко. Машины у нас были повреждены, но одну мы подлатали. Петренко ее перегнал сюда. А Зимин…

Он запнулся.

— Зимин?

— Зимин не дошел. Напоролись на немецкий патруль. Он прикрывал нас, пока мы уходили.

Скиф кивнул. Еще одна история, которых будут тысячи. Еще одна потеря.

— Сколько у вас налета, товарищ старший лейтенант?

— Сто двадцать часов. Финскую прошел. Три сбитых — два финских «Фоккера» и один «Юнкерс» двадцать второго июня. В том бою меня и подбили.

Сто двадцать часов. Три сбитых. Опыт Финской. Это был не пилот — это был подарок судьбы.

— Сто двадцать часов — это серьезно, — сказал Скиф. — Вы мне нужны. Будете ведущим третьей пары.

Логинов кивнул. Он не стал спрашивать, почему не тройки. Видимо, уже понял.

— Идите, устраивайтесь. Через полчаса — учебный вылет.

--

Через полчаса они собрались у штаба. Все семеро. Скиф обвел их взглядом и впервые за эти дни почувствовал что-то похожее на надежду.

Ковалев — опытный, злой, уже проверенный в двух боях. Решетников — нервный, но цепкий, умеющий выживать. Воронов — грамотный, умеющий думать в воздухе. Самохин — вернувшийся из лазарета, с новым шрамом на виске и новой решимостью в глазах. Логинов — ветеран с финской закалкой. Гасанов, Кравченко, Рыжиков — вчерашние курсанты-сержанты, еще не нюхавшие пороха, но уже понимающие, куда попали.

Семь пилотов. Четыре исправных машины. Через сутки будет еще одна — Соколов обещал поднять пятый «Ишачок». А там, может, и шестой.

— Слушайте задачу, — начал Скиф. — Сегодня — учебный вылет. Отрабатываем парное взаимодействие. Я — в воздухе с каждым из вас по очереди. Условный противник — Логинов, он самый опытный. Задача: продержаться против него в паре три минуты. Кто не справится — остается на земле.

— Товарищ лейтенант, — подал голос Рыжиков, — а почему против Логинова? Он же в сто раз опытнее нас.

— Именно поэтому. Если вы научитесь держаться против Логинова — «мессер» вам будет не страшен.

Рыжиков замолчал. Кажется, понял.

— По машинам, — скомандовал Скиф.

--

Учебный бой длился час. За этот час Скиф трижды «сбил» Ковалева, дважды — Решетникова и по разу — каждого из новичков. Логинов, игравший роль противника, тоже не стеснялся: он заходил грамотно, использовал облачность, атаковал со стороны солнца. Курсанты терялись, допускали ошибки — слишком большая дистанция, потеря ведущего из виду, попытка лобовой атаки. Но они учились.

Гасанов схватывал на лету. Уже на втором заходе он держался за Скифом плотно, повторял маневры, не терял строй. Кравченко был старателен, но слишком напряжен — перегрузки давались ему тяжело. Рыжиков боялся, и этот страх мешал ему думать. Но он не трусил — он просто еще не понял, что страх в бою убивает быстрее пули.

После посадки Скиф собрал всех у штаба.

— Разбор, — коротко сказал он. — Гасанов — хорошо. Держал дистанцию, не терял меня, повторял маневры. Еще пара тренировок — и полетишь в бой.

Гасанов кивнул. Он не улыбался, но в глазах мелькнуло удовлетворение.

— Кравченко — удовлетворительно. Ты слишком напряжен. В бою мышцы должны быть расслаблены, иначе перегрузка сломает тебя раньше, чем немец. Учись дышать.

— Есть, — ответил Кравченко.

— Рыжиков…

Рыжиков сжался.

— Ты боишься. Это нормально. Все боятся. Но ты даешь страху управлять собой. В бою страх должен быть фоном, как шум мотора. Ты его слышишь, но ты его не слушаешь. Понял?

— Понял, — тихо ответил Рыжиков.

— Завтра — еще одна тренировка. Послезавтра — бой.

Он распустил строй и пошел к своему «Ишачку». У крыла его ждал Соколов.

— Ну что, командир? — спросил техник. — Как молодежь?

— Сырые. Но летать будут.

— Все?

— Все. Просто кто-то — дольше других.

Соколов кивнул, свернул цигарку, закурил.

— А знаете, товарищ лейтенант… Я за эти дни много думал. О вас. О том, как вы воюете. О том, как учите.

— И что надумал?

— Надумал, что вы не просто летчик. Вы — инструктор. Настоящий. Из тех, кто не просто летать учит, а выживать.

Скиф промолчал.

— Я таких видел, — продолжил Соколов. — В двадцатом году. Когда Гражданская шла. Был у нас один командир звена — молодой, а летал как бог. И учил так же. Говорили, он то ли из будущего, то ли из прошлого — никто не знал.

Скиф медленно повернулся.

— И что с ним стало?

— Сбили. В двадцать первом, над Туркестаном. Он прикрыл своих и погиб. Но те, кого он учил, — они