Небо наизнанку - Алексей Снегов

class="p1">Он выбрался из кабины. Ноги подкосились. Сел прямо на мокрую траву и долго сидел, глядя на израненную машину.

Пробоины в плоскостях. Простреленный капот. Масляные потеки на фюзеляже.

— Ну что, старушка, — сказал он вслух. — Дошли.

Потом встал и пошел осматривать местность. Где-то там, на западе, горела переправа. Где-то там, возможно, шли к своим остатки его группы. А где-то еще дальше немцы подтягивали резервы, чтобы завтра снова попытаться форсировать Неман.

Война продолжалась. И он в ней — пока жив.

К вечеру он вышел к деревне. Местные — хуторяне, прятавшиеся в лесу от немцев, — рассказали, что видели, как над болотом прошел еще один советский самолет. «Ишачок» с простреленным крылом. Значит, кто-то из его группы уцелел.

На рассвете следующего дня он добрался до Карпово пешком, на попутной телеге. Аэродром встретил его тишиной. Три самолета стояли в капонирах. Четыре пилота — Ковалев, Решетников, Воронов и вернувшийся из лазарета Самохин — сидели у штаба. Увидев его, встали. Молча.

— Ну что, — сказал Скиф, обводя их взглядом. — Вот и я.

И впервые за эти дни улыбнулся. Криво, устало, но все же.

Глава 8

Глава 8. Передышка (исправленная)

Война — это не только бои. Это ещё и часы ожидания между ними. И эти часы иногда тяжелее самого боя.

Утро после возвращения Скифа выдалось тихим.

Впервые за четверо суток над аэродромом Карпово не кружили «мессеры». Не рвались бомбы, не горели склады, не кричали раненые. Стояла непривычная, звенящая тишина, и эта тишина нервировала больше, чем любой налет.

Скиф сидел на перевернутом ящике у штаба и смотрел, как техники латают пробоины в его «Ишачке». Соколов руководил работами, негромко командуя мотористами. Старый механик двигался неторопливо, но каждое его движение было точным, выверенным годами. За трое суток он похудел, осунулся, но глаза глядели все так же цепко.

— Долго? — спросил Скиф.

— К вечеру будет готов, — ответил Соколов, не оборачиваясь. — Пробоины залатаем, движок переберем. Вас бы тоже подлатать, товарищ лейтенант.

— Я в порядке.

— Ну да, ну да, — Соколов хмыкнул. — Трое суток без сна, вчера на болоте ночевали, сегодня пешком через лес шли. В полном, значит, порядке.

Скиф промолчал. Спорить со старым механиком было бесполезно — тот видел людей насквозь.

Из штаба вышел Воронов — старший. Подполковник выглядел немногим лучше своих пилотов: те же красные от недосыпа глаза, те же ввалившиеся щеки. Он подошел к Скифу, сел рядом на второй ящик.

— Ну что, Степанов. Поздравляю. Переправу разнесли в щепки. Разведка подтвердила: немцы оттянулись на западный берег, мост восстанавливают, но это надолго. Мы выиграли сутки. Может, двое.

— Двое суток — это много, — сказал Скиф.

— Много, — согласился Воронов. — За эти двое суток подойдут резервы из Минска. Успеют окопаться. Может, даже контрудар подготовят. Если бы не твоя группа…

Он не договорил. Да это и не требовалось.

— Потери? — спросил Скиф.

— Вчера — никого. Ковалев вернулся, Решетников вернулся, племянник мой вернулся. Все живы. А вот Белкин и Самохин…

— Самохин жив, — перебил Скиф. — Я слышал, он вернулся из лазарета.

— Да, Самохин здесь. А Белкина нет.

Повисла пауза. Белкин — белобрысый курсант с четырнадцатью часами налета. Который улыбался нервно перед взлетом. Который держался за Скифом, пока не потерял его в свалке.

— Я его плохо научил, — сказал Скиф.

— Ты его вообще не успел научить. У тебя было меньше суток. И парень погиб не по твоей вине — его сбили в бою, такое случается.

— Я знаю, что случается. Но легче от этого не становится.

Воронов помолчал. Потом достал из кармана сложенный вчетверо листок.

— Из штаба дивизии пришла бумага. Пишут: действия сводной группы признаны успешными, командование отмечает высокую эффективность. И еще: пришло пополнение.

Скиф поднял голову.

— Какое пополнение?

— Три лётчика. Только что из училища. Налет — по десять-двенадцать часов. Самостоятельных вылетов — ноль. Сержанты, как и положено после приказа Тимошенко.

— Сержанты. — Скиф вздохнул. — Значит, совсем зелёные.

— Хуже. Их выпустили досрочно, присвоили сержантские звания и отправили на фронт. Вчера были в Качинске, сегодня здесь.

Скиф закрыл глаза. Сержанты с двенадцатью часами налета. Без боевого опыта. Без тренировок. Без спаррингов. Им предстояло воевать против асов Геринга, у каждого из которых было по двести-триста часов боевого налета.

— Когда прибудут?

— Через час. Я хочу, чтобы ты их принял.

— Я?

— Ты, — Воронов посмотрел на него тяжелым взглядом. — У тебя лучше всех получается. Ты сделал из Ковалева нормального ведомого за одни сутки. Ты научил Решетникова не бояться. Ты внушил моему племяннику, что воевать надо головой, а не уставом. Больше некому. Остальных командиров перебили.

Скиф кивнул. Он понимал: это не просьба. Приказ.

— Приму. Но мне нужно еще кое-что.

— Что именно?

— Боеприпасы. Горючее. И разрешение на учебные вылеты. Если я не подниму их в воздух хотя бы на пару тренировок — они сгорят в первом же бою. Еще быстрее, чем Белкин.

— Учебные вылеты? — Воронов нахмурился. — Горючего в обрез, Степанов. Каждая капля на счету.

— А без учебных вылетов горючее вообще не понадобится. Потому что некому будет летать.

Подполковник пожевал губами, размышляя.

— Ладно. Добро. Дам тебе горючего на три вылета. Но не больше.

— Хватит.

Воронов ушел, тяжело ступая по выгоревшей траве. Скиф остался сидеть. Он смотрел на небо — серое, низкое, готовое вот-вот пролиться дождем, — и думал о том, что через час у него будет шестеро пилотов. Из них опытных — только Ковалев с его девяноста часами налета. И Решетников, у которого за плечами уже два боя. И Воронов-младший, который летает грамотно, но еще слишком молод. И Самохин, только что вышедший из лазарета. И трое вчерашних курсантов-сержантов, которые, может быть, даже не видели «мессершмитта» вблизи.

Шестеро против воздушной армады.

— Ничего, — пробормотал он. — Справимся.

--

Пополнение прибыло через час.

Их привезли на полуторке — троих парней в новеньких, еще не обмятых гимнастерках, с чемоданчиками в руках. Они выпрыгнули из кузова и стояли, озираясь по сторонам. Аэродром Карпово, даже в относительной тишине, выглядел непарадно: воронки от бомб, обгорелые остовы самолетов, промасленные техники, хмурые пилоты.

Старший из троих — худой парень с кавказским профилем — шагнул