Осколок "Зеркала" - Артём Март

Каримов наблюдал за мной с задумчивым видом. Потом с улыбкой заключил:

— Не себе — своим товарищам и брату. Да?

— С чего ты взял? — глянул я на него холодновато.

— Узнаю этот запах. Горький и терпкий. Это оман, — продолжил Карим-Паша. — Нужно быть очень глупым человеком, ну или очень отчаянным, чтобы его принимать. У тебя было ранение? И ты все равно пошел, потому что нужно было. Так?

— Лучше сразу назови имя своего шпиона, — поморщился Стоун, шедший рядом, — чтоб я мог ему пулю в лоб пустить, когда вернемся.

— Шпионы тут ни при чем, — покачал головой Карим-Паша и обернулся к Стоуну. — Мне приходилось его пить. В первые дни после… Ну, в общем. Я получил осколочное ранение. А нужно было быстро уходить. И один из моджахеддинов посоветовал мне это средство. Я больше года боролся с зависимостью. А теперь борюсь с высоким артериальным давлением по вечерам.

Карим-Паша вдруг улыбнулся и дополнил:

— Но тебя, Саша, может быть, эта беда минует. Ты молодой.

— И?

— Ты самоотверженный человек, Александр. Раз уж решился пить эту дрянь. А значит — хочешь купить помилование не себе. А своим товарищам. Так?

— И все же ты не ответил на вопрос, — я напрягся, но только внутренне. Все пытался распознать, с какой целью Карим-Паша завел этот странный разговор. Раскусить его было непросто. В отличие от большинства людей, встречавшихся мне на пути.

— Чего я хочу, ты имеешь в виду?

— Да.

— Ничего такого. Всего лишь хочу посмотреть на человека, из-за которого так волнуется Грейвз.

— Грейвз? — нахмурился Стоун. — Этот богатенький сукин сын здесь?

— Твой коллега? — обернулся я.

— Ай, — Стоун махнул рукой. — Говнюк, родившийся с золотой ложкой в заднице. Даже странно, что его богатенький папочка, акционер американской оружейной корпорации Smith Wesson, просиживающий свою дряблую задницу в совете директоров, отправил своего сынка в Афганистан.

— Служба в армии — отличный фундамент для военной карьеры, — пожал я плечами.

— Скорее всего, — покивал Стоун. — И все равно странно. Он почти не работал в полях. И тут — на тебе.

— Подчищает хвосты, — Каримов тоже пожал плечами. — Не хочет, чтобы все видели его промах.

— Промах? — нахмурился я.

— Ты и твой брат, Саша, — разулыбался Карим-Паша. — Грейвз, как несознательное дитя, заигрался с «Зеркалом». И теперь, когда оно разбилось, сильно порезался об его осколки.

— Он курирует «Зеркало» здесь? — изумился Стоун.

— Он им пользуется, — обернулся Карим-Паша. Потом вдруг опустил глаза. — С переменным, так сказать, успехом.

— Ты знаешь о «Зеркале», — мрачно глянул я на Карима-Пашу.

— Я, как и ты, стал его жертвой. А ты, сам того не зная, успел ускользнуть от Грейвза. И увести у него из рук «рычаг» давления.

— Мой брат…

Карим-Паша кивнул. Потом заговорил:

— Знаешь что, Саша. Я могу рассказать еще многое. Очень многое. Такая информация пригодится и тебе, и КГБ, когда ты вернешься домой.

Я молчал, глядя себе под ноги и перешагивая трухлявую палку. Думал.

Стоун, который, видимо, начал складывать в уме два и два, тоже погрузился в мрачную задумчивость.

— Или я могу молчать, — пожал он плечами. — Даже на пытках. К тому же, учитывая мое слабое сердце, пытки, скорее всего, быстро меня прикончат.

Карим-Паша как-то тяжело и несколько наигранно вздохнул. А потом добавил своим мягким, бархатным голосом:

— Однако, товарищ Селихов, со мной всегда можно просто и легко договориться.

Хаджи тащил Вахида на себе и с каждым шагом чувствовал, как тело соседа, который пошел с ним на «обмен», становится все тяжелее.

Ноги скользили по влажной земле, ветки хлестали по лицу, пот заливал глаза. Он давно потерял счет времени. Ему казалось, что они бредут по этому проклятому лесу целую вечность.

Вахид молчал. Уже минут десять как перестал стонать и только тяжело, с присвистом дышал куда-то Хаджи в плечо.

Повязка, которую Хаджи соорудил из обрывков рубахи, насквозь пропиталась кровью. Кровь текла по боку Вахида, капала на землю, оставляя за ними темный, почти черный след на серой лесной подстилке.

— Потерпи, — хрипел Хаджи, хотя сам уже почти не верил в то, что говорил. — Скоро дойдем. Скоро.

Он врал. Он понятия не имел, куда идти. Лес был чужим и незнакомым, все деревья казались одинаковыми, все овраги — похожими друг на друга.

Солнце стояло уже достаточно высоко, но здесь, под кронами, царил вечный сумрак. Хаджи спотыкался о корни, хватался свободной рукой за стволы, оставляя на коре кровавые отпечатки ладоней.

Вахид вдруг дернулся. Закашлялся. Изо рта у него потекла темная струйка, испачкала плечо Хаджи.

— Тихо-тихо, — Хаджи остановился, попытался прислонить раненого к дереву, но Вахид завалился на бок и рухнул наземь, увлекая за собой и Хаджи. Они оба упали в мокрую листву, в грязь, в какой-то лесной мусор.

Хаджи поднялся на четвереньки. Подполз к Вахиду. Перевернул его на спину. Лицо соседа было серым, почти такого же цвета, как земля под ним. Глаза открыты и неподвижны. Они смотрели в небо, туда, где сквозь кроны пробивался бледный свет, и ничего уже не видели.

Хаджи замер. Он просто сидел на коленях и смотрел на Вахида.

В голове было пусто. Совершенно. Так пусто, как бывает только тогда, когда случилось что-то настолько страшное, что разум просто отказывается это принимать.

Он знал Вахида с детства. Тот жил через два дома от него. Держал мелкую скотину, продавал молоко на базаре. У него было трое дочерей и жена, которая пекла лепешки по утрам так, что запах разносился по всему кишлаку.

Вахид никогда не был воином. Он просто пришел, когда Хаджи позвал. Просто взял свою старую винтовку и пошел. Потому что верил ему. Верил, что Хаджи Абдулла знает, что делает. Верил, что он спасет кишлак.

И вот теперь он лежал на земле с простреленным животом и смотрел мертвыми глазами в небо.

Хаджи открыл