Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

Всё шло штатно. Штатнее некуда.

И всё-таки каждый раз, пробегая через приёмную, Ксюша спотыкалась взглядом об окно. За окном, через улицу, горело всё! Золотая вывеска, залитые светом витрины, машины, дорожка, чужой праздник светился на всю улицу, и где-то там, внутри этого света, ходил сейчас шеф. За вражескими витринами, среди людей, которые улыбаются так, что мороз по коже.

— Деточка, ты водички попей, — сказала Любовь Степановна, не поднимая головы от тетради, когда Ксюша в очередной раз прошла мимо стойки. — Ходишь, как маятник. Мужики твои взрослые, при костюмах, шо им сделается.

— Я не хожу, — сказала Ксюша и попила водички.

Екатерина Андреевна, выглянувшая из смотровой за следующей картой, задержала взгляд на светящемся здании напротив, ничего не сказала и увела в кабинет женщину с шипящим котом. Ксюше отчего-то стало спокойнее, с такой невозмутимостью за стеной любая тревога чувствовала себя глупо.

На шестнадцатом пациенте Ксюша поймала себя на том, что грызёт ноготь. Большой палец, левый угол, точно так же, как в шестом классе перед контрольными, привычка, которую она изводила долго и извела, как ей казалось, навсегда.

Она спрятала руку в карман халата и тихо сказала себе под нос:

— Всё хорошо.

В стационаре кто-то из пациентов коротко, тревожно свистнул во сне. Ксюша сходила проверить, все спали, поилки журчали.

С жёрдочки, из полутьмы, не открывая глаз, отозвался Феликс:

— Угу.

И совершенно непонятно было, что это, подтверждение или сомнение.

* * *

Фуршет тем временем набирал обороты, и в зале, поверх музыки и звона бокалов, начало сгущаться ожидание.

Гости кучковались ближе к подиуму. Халатики ускорились с подносами. В буклетах, разложенных по столикам, специальная программа значилась туманной строкой «сюрпризы для гостей», и публика, разогретая шампанским, гадала вслух, розыгрыш молодняка или, бери выше, фейерверк.

Якубс поднялся на подиум, постучал по микрофону и выдал разогревающий анонс, через четверть часа, дамы и господа, начнётся то, ради чего все здесь. Он лично гарантирует, что такого этот город ещё не видел. Зал загудел предвкушением. У капсулы началась суета халатиков, протирали купол, подключали шлейфы, выставляли свет.

Я стоял у колонны, наблюдал и ждал вместе со всеми, когда рядом образовался Флаберович. С бокалом, с улыбкой, отрегулированной точно под доверительность.

— Михаил Алексеевич. На два слова, если позволите. Хочу показать вам кое-что. Эксклюзивно-бомбезное, не для общего зала, только для вип-соседей. До начала программы как раз успеем.

Отказаться означало показать, что я осторожничаю на их территории, а осторожничают, как известно, те, кому есть чего бояться. Согласиться означало пойти за хозяином вглубь чужого дома, одному.

Я взвесил. Посмотреть их изнанку и было моей главной целью на этот вечер, изнанку сюда пришли смотреть мы оба, просто Денисову досталась официальная, а мне, выходит, предлагали персональную.

— Ведите, — сказал я.

— Кирилл, я сейчас вернусь, — бросил я Денисову.

— Угу, — тот кивнул, не отрываясь от стендов. — Я тут. Я это ещё не дочитал.

Уходя за Флаберовичем к служебной двери, я оглянулся. Якубс оставался в зале, у подиума, с микрофоном в руке. А к Денисову, едва я отошёл на пять шагов, вежливо причалил менеджер, старший из халатиков, с толстым, роскошно изданным каталогом наперевес, и раскрыл его перед Кириллом с настойчивостью.

Мелочь. Я отметил её краем глаза, оценил как назойливый сервис и забыл.

Кабинет Флаберовича располагался на втором этаже и был обставлен стандартно. Так обычно обставляют представления о кабинетах, кожа, тёмное дерево, книги, подобранные по цвету корешков, глобус-бар.

Даже скучно для такого пи… пижона.

Окно, большое, во всю стену, выходило на улицу. Прямо на мой пет-пункт. С этой высоты моё заведение лежало как на ладони, крыльцо и тёплые окна приёмной, за которыми двигались силуэты.

— Любуемся вашими окнами каждое утро, доктор, — Флаберович проследил мой взгляд и улыбнулся. — Уютно живёте. По-домашнему. Вон, смотрите, ваша администратор пробежала со стопкой карточек. Трудолюбивая девочка, всегда допоздна… Мы тут, знаете, изучили ваш распорядок лучше собственного. Соседство обязывает.

Произнесено это было тоном светской шутки. Он пытался навести ужаса, но выходило у него из рук вон плохо. На меня такое не действовало.

Я смотрел на свои окна с чужого, со второго этажа, и мысль приходила простая: отсюда моё заведение просматривалось, как мишень с бруствера. Кто входит, кто выходит, во сколько гаснет свет. Они собирались смотреть на нас из этого окна каждый день. Зачем? Непонятно.

— Вы хотели что-то показать, — напомнил я.

— Уже показываю.

Он отставил бокал на стол, и вместе с бокалом с него сошла вся фуршетная позолота. Передо мной стоял другой человек, спокойный, собранный, с ровным голосом, и говорил этот человек почти доверительно, как говорят о давно решённом.

— Мы ведь знаем, что это были вы, Михаил Алексеевич. Всё целиком, всю партию. Плесень в помещении, эта чудесная эфирная дрянь, обнаружившаяся в одно прекрасное утро. Тем же утром, час в час, внеплановая проверка, спущенная с такого верха, куда нас не пускали даже с деньгами, в обход всех, кто обязан был предупредить заранее. И пакет. Пакет в моём личном сейфе, доктор. Я свой сейф знал до молекулы: накануне вечером пакета там не было, ключ был у меня в кармане, кабинет стоял на сигнализации. Утром пакет там был. Мы просидели, разбирая эту партию по ходам, и знаете, что выходит по всем раскладам? Три удара в одно утро, каждый сам по себе невозможный, все три идеально слаженные. Таких совпадений не бывает. Так играют. А из всех, кому наша партия была нужна, остаётся ровно один подозреваемый, и мы видим его в свои окна. Красиво сделано, мы оценили честно. Доказать, разумеется, нельзя ничего, ни одного хода. Но знать можно. И мы знаем.

Я слушал и молчал. Внутри у меня было ровно, этот разговор я ждал с того вечера, когда они помахали нам через улицу, и всё сказанное совпадало с ожиданием слово в слово, вплоть до интонаций.

— Знаете, что нам дало это время? — он неторопливо прошёл к окну и встал рядом, глядя на мои тёплые окна через улицу. — Подумать. Раньше мы работали грубо, признаю, давление, скупка, вся эта возня с вашим помещением. Грязно и, главное, неэффективно. Теперь мы понимаем, ломать чужое, это расход. Строить своё, большое, блестящее, через дорогу от чужого, вот это доход. Мы больше не будем вас трогать, Михаил Алексеевич, в