Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

Кабинет на втором этаже. Окно во всю стену с видом на мою клинику. Разговор, который можно было завести в любой день и который завели ровно за десять минут до программы. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову сразу с моим уходом. И финальное, с расстановкой, «боюсь, вы уже опоздали».

Флаберович там, в кабинете, не издевался. Он приглашал.

Они рассчитали всё, вплоть до моей походки. Фамтех, который бросается спасать чужих зверей любой ценой, об этом знает весь квартал, должен был влететь в зал. Увидеть рвущиеся вверх графики, услышать в памяти умирающего дракона и рвануть чужую процедуру на самом пике, при трёхстах свидетелях, под камерами, пересчитанными мной же.

Капкан, взведённый лично под меня. Под мой характер, с наживкой, подобранной по весу.

Рядом из толпы вынырнул Денисов.

Белый, с решимостью, которую я видел у него однажды, над отравленным питонцем. Блокнот был затолкан в карман кое-как, углом наружу. По лицу было ясно, что решение Кирилл принял ещё на подходе.

— Михаил Алексеевич, надо останавливать! Я видел схему, я знаю, где шлейф питания, я могу выдернуть…

— Стоять.

Я взял его за локоть и развернул нас обоих к колонне, спинами к залу. Два гостя беседуют об искусстве, смотреть не на что.

— Слушай меня, быстро. Процедура фазовая. Капсула ведёт волну резонанса и должна сама свести её и замкнуть контур. Оборвём на пике, Ядро схлопнется без опоры за секунды. Ты искал на подиуме аварийный гаситель?

— Его нет. Ни гасителя, ни дефибриллятора, ни места под них…

— И это не халатность, Кирилл. Прервать процесс безопасно нечем. Вообще нечем, в самом проекте. Это деталь ловушки. Теперь смотри, как они все проиграли. Мы вбегаем, рубим питание. Кот умирает у нас на руках при трёхстах свидетелях и под камерами. Конкурент-истерик угробил зверя чужого клиента на чужом празднике. Дальше пресса и надзор, следом следствие, и по всем бумагам они будут правы. Нас закроют. Возможно, посадят.

Денисов слушал, и по его лицу шла видимая борьба, врачебная жалость воевала с физикой Ядра. Физика побеждала.

— Но… а если процедура пройдёт сама?..

— Вред будет. Потом. Форсированный уровень без опоры аукнется через пару месяцев, нестабильность узлов, скачки температуры каналов. Вот тогда это станет нашей работой, по нашему профилю. А прямо сейчас его убьёт только одно — наше вмешательство.

— Я врач, — выговорил он с усилием. — Я не могу просто стоять и смотреть, как…

— Можешь. Сегодня вечером это и есть врачебная работа, Кирилл, самая тяжёлая её разновидность, стоять и не навредить. Дыши ровнее, на нас смотрят.

Он задышал ровнее. Получилось с третьего раза.

— Придерживаемся плана, — сказал я. — Ничего не делаем.

Спорить Кирилл не стал. Только посмотрел через моё плечо на сияющую капсулу и сжал пустую ладонь, в которой полагалось лежать блокноту. Этот жест я знал по себе, по прошлой жизни, по стеклу чужой реанимации, куда меня не пускали по рангу.

Дальше начались самые длинные минуты вечера.

Мы стояли в первом ряду зрительского кольца. Халатик поднёс шампанское, я взял бокал и держал его на уровне груди, реквизитом, светская единица при исполнении. Публика вокруг ахала на каждый перелив, дама в жемчуге у самого подиума прижимала руки к груди и беззвучно шевелила губами, со стороны это было похоже на молитву.

Ту пару, даму и рыжего, я приметил ещё в начале вечера, у витрин, и мысленно пожелал им спокойного вечера. Пожелание не сработало.

Якубс разогревал зал по аукционным лекалам.

— Взгляните на мониторы, дамы и господа! Каждый параметр под контролем! Наш протокол ведёт зверя мягче, чем мать несёт младенца! Кто из вас видел эволюцию своими глазами? Никто! А вы теперь скажете внукам, я там был!

Публика послушно смотрела на графики, понимала в них ровно столько, сколько требуется для восхищения, и восхищалась. Непонятное с золотой подсветкой убеждает надёжнее понятного.

Я следил за тремя контурами сразу, по привычке хирурга.

Первый контур, канал. Эйфория держалась ровно, тягучая, без сбоев.

«…тёпленько… не выключайте…»

Второй, браслет, вполсилы, из-под манжеты. Фаза шла к штатному сведению, волна укладывалась виток за витком. На седьмой минуте соболиный зверёк не выдержал. Он зашипел на очередной перелив по-змеиному, всерьёз, и хозяйке пришлось унести его в фойе, извиняясь на ходу.

Публика проводила их сочувственными улыбками, надо же, зверик перенервничал от такой красоты. Я проводил их взглядом профессионала. Зверик в этом зале нервничал по делу, единственный из трёхсот приглашённых.

Третий контур был самым информативным. Лица хозяев.

Кота я тем временем читал, как читают карту нового пациента. На вид около семи лет, вес за шесть кило, второй уровень домашней эфирной линии, сытая жизнь на бархатных подушках. Третий уровень такому зверю нужен примерно как мне академическая мантия, носить некуда. Третий уровень был нужен даме, для гостиных, и салону, для витрины. Кот расплачивался за обоих, просто пока об этом не знал.

И ещё я считал. Привычка, ничего не поделаешь. Курс от девятисот тысяч, в зале триста гостей, десятая часть запишется сегодня же, на кураже и шампанском. Тридцать записей на девятьсот, двадцать семь миллионов за один вечер, и это без витрин с молодняком. Моя клиника зарабатывала такие деньги года за два конвейерных приёмов.

Про «потом» я тоже думал, куда деваться. Форсаж без опоры не прощается, узлы поплывут, каналы начнут температурить, и случится это плюс-минус недель через шесть. Я мысленно завёл на рыжего карту будущего пациента, вписал туда сегодняшнюю дату и убрал в ящик, к остальным биркам «разобраться позже». Ящик тяжелел не первый месяц.

Дама в жемчуге тем временем дошла до кондиции. К девятой минуте она уже прикладывала к глазам платок и принимала поздравления от соседей по кольцу, гости жали ей руку. Никому из жмущих не пришло в голову спросить, от чего, собственно, выписывают здорового кота.

Якубс вёл шоу профессионально, с оттяжками и паузами, но взгляд его раз за разом простреливал зал по одной и той же трассе, и трасса кончалась на мне, стоящем в первом ряду с бокалом и без единой тревожной складки на лице. Его отрепетированный восторг подсыхал, как гипс, пятнами и неровно.

Флаберовича я нашёл у дальней стены. Он стоял вне света, наблюдателем собственного праздника, и смотрел туда же, куда Якубс. Я поймал момент, когда картинка у него досчиталась. Никто не вбежал и не рванул шлейф, капкан щёлкнул дужками по пустому воздуху.

Тень разочарования прошла