Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Товарищ хамелеон, — отозвался плед, — обязан проявить поджелудочную. Пусть товарищ сова сперва поживёт на одном эклере в неделю, а потом агитирует.

— Провокация! Довольствие поста утверждено уставом и обсуждению не подлежит!

— Вот и моё пусть будет утверждено.

Я слушал этот торг и с трудом пытался не рассмеяться.

Где-то напротив, через улицу, двое взрослых мужчин с юристами и миллионами строили планы на наш квартал, а наш ответный удар начинался с профсоюзного собрания хамелеона и совы по вопросу кондитерского довольствия.

Много лет административной работы подсказывали мне, что примерно так и выглядят все военные советы, просто в министерствах вместо эклеров делят ставки.

— Предложение окончательное, — сказал я, и торг стих. — Слушай внимательно, повторять не буду. Ты идёшь в разведку. Оплата — торт. Целый, личный, с правом не делиться.

Плед начал стремительно приобретать очертания.

— Но, — я поднял палец, и очертания замерли на полпути, — строго после того, как я официально сниму тебя с диеты. Через месяц контрольный осмотр поджелудочной. Показатели чистые, снимаю диету и в тот же вечер на этой стойке стоит торт. Показатели грязные, диета продолжается, торт ждёт. Условия понятны?

Паскаль проявился полностью и просканировал меня обоими глазами на предмет лазеек. Лазеек не было.

— Зафиксируйте при свидетелях, — потребовал он.

— Свидетель имеется, — Феликс приосанился. — Заношу в протокол. Довольствие в виде торта, единовременно, по факту снятия с санитарного режима. Подкуп отменяется, довольствие утверждается. Это законно.

Разница между подкупом и довольствием осталась для меня загадкой, но обе договаривающиеся стороны она устроила полностью, а в дипломатии важен результат.

— По рукам, — сказал плед и протянул из клетки лапу. Лапу я пожал двумя пальцами, со всей серьёзностью, какой заслуживал момент.

— Выходим завтра с утра. Но сначала отработаем план заброски со всей командой, без самодеятельности. Завтра всем быть пораньше.

Пуховик у фальшстены приоткрыл глаз на слове «завтра», убедился, что его это опять не касается, вздохнул с прежней глубиной и ушёл досыпать в караул. Из-за гипсокартона тянуло ровным тёплым сном, тот, кто там жил, о новой военной кампании не подозревал, и это оставалось лучшей частью всех наших планов.

Домой я вышел во втором часу.

Улица остыла до летней ночной тишины, в которой слышен трансформатор за квартал. Напротив, над тёмным «Эволюционариумом», горело всё то же угловое окно. Пусть светят. У нас теперь тоже было чем ответить.

На ходу я набрал Ксюшу, время было наглое, но я знал, что после такого вечера она не спит.

— Михаил Алексеевич? — трубку сняли на первом гудке. — Что-то случилось⁈

— Отбой тревоги. Случится завтра, в хорошем смысле. К восьми утра в клинику, обсуждаем план победы над соседями. Сейчас наберу Саню…

— Да я уже слышал, босс! — жизнерадостно донеслось из трубки откуда-то с глубины комнаты.

Пауза вышла содержательная.

В трубке зашипело, придушенно, в ладонь, «ты чего палишься, я же просила», следом голос Сани, уже ближе к микрофону, начал давать объяснительные показания:

— Я это… за солью зашёл! У меня соль кончилась, а магазины позакрывались уже, ну я и подумал, у Ксюхи-то соль точно…

— Саня, — сказал я.

— А?

— Соль забери. Пригодится.

— Понял… — упавшим голосом.

— Ладно, голубки, развлекайтесь. Завтра к восьми обоим.

Я убрал телефон и улыбался, наверное, до самого поворота. Полночи Саня теперь будет доказывать Ксюше, что ничего страшного не случилось, зато к семи сорока прилетит в клинику первым, раньше меня, с лицом образцового бойца, дисциплина у него всегда шла в комплекте с чувством вины. На этот счёт я готов был принимать ставки.

Дома горело окно эркера, и от этого усталость вечера теряла в весе.

Олеся встретила меня в дверях, в моей футболке до колен, с полотенцем через плечо, и по запаху из кухни я определил, что профессиональная плита отработала вечернюю смену по полной программе.

— Живой, — констатировала она, оглядев меня взглядом, каким повар оценивает продукт на свежесть. — Помятый. Садись, всё горячее.

Кормили меня молча, по её правилам первые десять минут после смены человека не трогают вопросами, и я в который раз отметил, что правило это стоило бы вписать в устав всех больниц мира. Только над чаем она спросила:

— Ну? Как прошло у этих твоих… эволюционеров?

— Плохо, — сказал я. — Соседи оказались опаснее, чем были.

Олеся поставила чашку и внимательно посмотрела на меня. Драматизировать я не привык, она это знала, и слово «плохо» в моём исполнении весило у неё дороже чужих истерик.

— Сильно опаснее?

— Разберёмся. Не в первый раз.

— Миш, — она накрыла мою руку своей. — Если чем помочь, ты говори. Я серьёзно. Хоть пирогов им отравленных напеку.

Я усмехнулся, и тут мысль, ходившая по краю весь вечер, встала на место.

Кафе «У Марины». Стенка в стенку с их золочёным дворцом, общий строительный короб, общие вентиляционные ходы, я эту стену знал со стороны кухни, у Марины за ней гудела вытяжка. Точка входа у меня была, Саня с записью. А вот точка выхода, тихая, тёплая, со своим человеком внутри, сидела сейчас напротив меня и предлагала помощь сама.

— Знаешь, а помощь понадобится, — сказал я. — Я подумаю, как. Завтра скажу.

— Заинтриговал, — Олеся забрала тарелки. — Смотри у меня, доктор. Втянешь меня в авантюру, буду соучастницей.

— Будешь, — честно пообещал я.

Засыпал я, прокручивая в голове маршрут. Короб над подвесным потолком, магистраль вдоль капитальной стены, решётка над подсобкой у Марины, я видел её тысячу раз, обедая там, решётка как решётка, для всех, кроме одного специалиста зелёного цвета. Последней мыслью было, что вентиляция в этом городе второй раз становится моим оружием, и что об этой традиции лучше не рассказывать надзорным органам.

Утром, без двадцати восемь, у крыльца меня ждал Саня.

Выбритый, в свежей футболке, с рюкзаком по-походному на оба плеча и с лицом бойца, готового искупить. Рядом сидел Пухлежуй и любил всех, кто появлялся на улице, дворника он уже облизал, судя по тому, как дворник оттирал ухо.

— Явился по распоряжению! — доложил Саня. — Первым!

— Горжусь, — сказал я, отпирая дверь. — Соль забрал?

Саня покраснел до ушей и промолчал, из чего следовало, что воспитательная часть ночи