Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

Я все еще смотрел на него не говоря ни слова. Пускай выговорится, раз так разболтался. Иногда враг сам все выбалтывает о своих планах. Это был как раз тот случай.

— Мы вернём вам всё, — сказал он спокойно. — Не сразу. Торопиться нам теперь некуда, мы научились не торопиться, это было познавательно. По частям. И с процентами, за время набежали проценты, Михаил Алексеевич.

— Красивая теория, — сказал я. — Про сейфы и звонки. А у теории есть хоть один факт?

— В том и прелесть, — Флаберович развёл руками, почти весело. — Ни одного. Мы проверяли с лучшими людьми, чисто. Настолько чисто, что чище не бывает, а так, Михаил Алексеевич, не бывает. Стерильность, это тоже почерк. Ваш, врачебный.

Юридически во всей его речи не за что было зацепиться даже прокурору с лупой, ни угрозы, ни признания, ни единого наказуемого слова. Мастерская работа, время у хороших адвокатов не прошло даром. А в прошлой жизни я немало с ними консультировался.

— Богатая фантазия — спутник успешного бизнеса, — сказал я.

Флаберович улыбнулся и открыл рот для следующей реплики.

И тут из-за двери, из глубины здания, пришёл звук.

Музыка в зале смолкла. Стояла тишина, а потом ударил усиленный микрофоном голос Якубса, слов было не разобрать, только торжественную, нарастающую интонацию и на её пике зал взорвался овацией. Под дверью кабинета, в щели, замелькали отсветы, в зале работали вспышки.

Я посмотрел на Флаберовича, который осёкся на полуслове.

Флаберович смотрел на меня. И медленно, со вкусом, никуда не торопясь, расплывался в улыбке, которой не было на фуршете, в улыбке человека, у которого всё, до последнего, идёт строго по расписанию.

— Кажется, начинается наша специальная программа, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать, Михаил Алексеевич… Хотя, боюсь, вы уже опоздали.

Всё сложилось.

Кабинет. Эксклюзив для соседей. Разговор, который можно было провести когда угодно и который провели именно сейчас. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову в ту же минуту.

Меня не пугали и не прощупывали. Меня уводили. Из зала, на время, точно рассчитанное время, чтобы в зале без меня произошло то, ради чего я сюда пришёл.

Я ничего не сказал Флаберовичу. На слова не было времени.

Я выскочил из кабинета в служебный коридор, ковролин глушил шаги. За поворотом навстречу от лестницы шагнул широкий человек в костюме, с гарнитурой в ухе:

— Господин, сюда нельзя, служебная…

Я прошёл мимо него так, как много лет проходил мимо всех, кто стоял между мной и операционной, не замедляясь и не касаясь. Догонять меня в присутствии трёхсот гостей он не рискнул.

Лестница, ещё коридор, двустворчатая дверь в зал с полосой света под ней. Я толкнул створки.

Зал стоял. Весь, в полный рост, лицом к подиуму, и зал рукоплескал. Стульев здесь не было, программу давали стоя, по-концертному, и три сотни человек с бокалами образовали вокруг подиума плотное сияющее кольцо.

На подиуме, в мягком золотом свете, сияла капсула. Под прозрачным куполом, на ложементе, лежал рыжий кот, крупный, и по его шерсти ходили волны света, эфирные сполохи, переливы всех оттенков, красивые до дрожи, и публика ахала на каждый перелив, как на залп салюта. Мониторные стойки вокруг капсулы рисовали графики, которые рвались вверх, все разом, крутыми праздничными горками.

— Наша авторская программа! Запатентованный протокол! Полная безопасность, полный контроль! — гремел Якубс, и голос его звенел отрепетированным восторгом. — И вы видите это собственными глазами! Второй уровень позади! Эволюция на третий уровень, прямо здесь, прямо сейчас, на ваших глазах! Впервые в этом городе! Аплодисменты!

Глава 5

Зал рукоплескал, я пошёл сквозь звук аплодисментов напрямик, как много лет ходил через любые приёмные покои на срочный вызов, не разбирая чинов и не извиняясь. Смокинги и вечерние платья подавались в стороны сами, эту походку публика чует спиной, в какие бы ткани она ни была одета.

— … эволюция на третий уровень, прямо здесь, на ваших глазах! — гремел с подиума Якубс,а зал отвечал ему восторженным гулом.

Капсула сияла мягким золотом. Рыжий кот под прозрачным куполом лежал в эфирных сполохах, волны света ходили по его шерсти от загривка к хвосту, и на каждую волну публика ахала, как на залп над Невой.

Гости стояли плотно, плечом к плечу, дамы поднимали своих фамильяров повыше, чтобы и тем было видно. Зверям, замечу, видеть не хотелось.

Белый зверёк соболиной линии, тот самый, что зевал на ковровой дорожке, теперь жался к хозяйскому плечу, прижимал уши на каждый перелив, и хозяйка гладила его машинально, не отрывая глаз от капсулы.

Таких зверей по залу набиралось десятка два, вечерний выход при полном параде, их общий вердикт о происходящем совпадал. Публика ахала, звери прижимали уши. Своя экспертиза шла в зале параллельно программе, и на неё никто не смотрел.

А я шёл и готовился услышать то, что уже слышал однажды.

Много лет тому вперёд, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, разогнанное Ядро выло предсмертной паникой, и этот вой я помнил до сих пор. К нему я и готовился, проталкиваясь к подиуму.

Старик внутри уже раскладывал по полкам экстренный протокол, прикидывал доступ к капсуле и дозировки, а молодое тело несло меня через толпу с резвостью, которой прежний я не имел.

Кто-то охнул, кому-то я отдавил лакированный носок, чей-то бокал спасся в последний момент. Извинения я отложил на потом, вместе с остальными светскими манерами.

В трёх шагах от зрительского кольца я распахнул эмпатический канал настежь, на всю ширину.

«…тепло-о… как хорошо… ещё…»

Я споткнулся на ровном полу.

Голос в канале был тягучий, сытый. Крика там не было и в помине. Кот мурлыкал изнутри, всем нутром.

Коту было хорошо.

Спокойно, Покровский. Рука уже поднимала браслет поверх их праздничных мониторов, со старым недоверием ко всякому чужому железу. Голограмма развернулась над запястьем.

[Вид: кот, эфирная линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 — Состояние: фазовый резонанс, управляемый]

Ритм ровный. Оболочка целая. Волна шла по каналам размеренно, и цифры на их стойках, я сверил дважды, совпадали с моим браслетом до десятой доли.

Показатели были честные. Кот не погибал. Процедура шла штатно.

В трёх метрах от подиума я остановился, и мозг, обгоняя остывающий адреналин, пересобрал вечер заново,