Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

разглядеть, кто пришёл. По залу пошло настоящее тепло, какого тут не было все эти дни. Огонь принял его без обряда, без посвящения и без жреца, который возложил бы руки. Настоящему пламени, как выяснилось, никакой жрец для этого и не нужен. Ему хватает ладоней на камне и правды в том, зачем ты их туда положил.

Ермил постоял на коленях ещё немного, а потом полез за пазуху и достал оттуда единственное, что у него с собой было.

Деревянный гребень. Работа тонкая, куда тоньше, чем можно ждать от таких рук: узор из язычков пламени шёл от края и обрывался ровно на середине, и было сразу понятно, что резчик не бросил его, а просто не успел дорезать.

— Для тебя его делал… — сказал Ермила, обращаясь к чаше. — К весне думал подарить, на праздник огня. Но время пришло, а тебя уже не стало…

Он повертел гребень в тяжёлых пальцах, посмотрел на недорезанные язычки и положил на камень у самого борта. Аккуратно положил, двумя руками, будто боялся сломать.

— Прими хоть сейчас, Зоряночка…

А потом воздух над чашей сгустился, и нас в храме стало трое.

Зоряна вышла из света сразу и целиком, так же, как выходила во время суда. Только теперь ей не было дела ни до деревни, ни до меня: она смотрела на Ермила, и ничего другого в этом храме для неё сейчас не существовало.

А Ермил не обернулся. Стоял на коленях, вцепившись в каменный борт чаши, и продолжал смотреть в огонь.

— Ермилушка…

Плечи у него дёрнулись, но он не смог обернуться. Наоборот, склонил голову ниже, к самому камню, и я услышал, как этот здоровенный мужик заплакал.

— Прости меня, родная… — выговорил он. — Прости…

Зоряна подошла и положила ладонь ему на голову. Осторожно, будто и правда могла к нему прикоснуться.

— Всё хорошо, любимый, — сказала она. — Теперь я часть храма, и мы навсегда будем вместе. Только подожди немного… мне надо попрощаться.

А в дверях тем временем появились Митяй и слепая Аглая в чёрном платке, которую сын бережно держал под локоть.

Зоряна повернулась к дверям.

— Мама…

Аглая застыла, а затем её слегка повело, что Митяю пришлось перехватить её по-крепче.

— Зорюшка? — прошептала она. — Доченька… ты?

— Я, мам.

Аглая повернула лицо на голос.

— У меня всё хорошо, мам, — сказала Зоряна тихо и без слёз. — Я при огне, я дома. Мне тут не больно и не страшно.

Она помолчала.

— А ты живи дальше. Митьку поднимай, он у нас один остался, ему ещё жениться да хозяйство ставить. И меня отпусти, мам… пожалуйста. Отпусти.

Аглая протянула руку в пустоту, Зоряна подняла свою навстречу, и ладони прошли одна сквозь другую, так и не встретившись, — а старуха всё равно вздрогнула, будто её коснулись. Может, и правда коснулись, кто их разберёт.

Следом Зоряна повернулась к брату, и голос у неё сразу переменился.

— За матерью приглядывай, Митька, — сказала она, разглядывая его сверху донизу. — И женись ты уже наконец, а то так и будешь до седых волос по чужим огородам лазить.

Митяй хотел ответить, набрал воздуха, но ничего не вышло. Он только замотал головой и вытер лицо рукавом.

— И не реви, — добавила Зоряна уже мягче. — Ты у нас теперь за старшего.

А потом она повернулась к чаше.

Ермил всё это время так и стоял спиной к дверям и не видел ничего. Только чувствовал тепло да слышал голос, которого не слышал десять лет и который принимал, надо думать, за собственное помешательство: мужик приготовился к тому, что сходит с ума, и заранее решил не оборачиваться. Плечи у него были каменные.

Зоряна подошла и остановилась прямо перед ним.

— Здравствуй, Ермила…

Он поднял голову и посмотрел прямо на неё.

— Зоряна…

Больше он ничего не выговорил. Здоровенный мужик, который на спор одной рукой укладывал соседей, стоял на коленях и не мог оторвать от неё глаз.

Зоряна перевела взгляд на гребень у борта чаши, а затем снова на Ермила.

— Ты закончи гребень, — сказала она. — Мне будет приятно…

Ермила кивнул. Раз, другой, третий — говорить он всё ещё не мог.

Тогда Зоряна шагнула к нему вплотную и положила ладонь ему на макушку, и от её руки в мужика пошёл огонь. Ровное золотое тепло втекало в него сверху неспешно и обстоятельно, как заливают масло в лампу, чтобы горела всю ночь и не чадила, а Ермил принимал эту силу молча. Плечи у него разгладились, спина выпрямилась, и он медленно, будто заново привыкая к собственному телу, поднялся на ноги.

Огонёк в чаше рванулся ему навстречу и вырос вдвое. Вот и всё, храм принял своего нового жреца.

— Теперь меня будешь видеть только ты… — сказала Зоряна.

Ермил протянул ей руку — осторожно, будто всё ещё не верил, что рука не пройдёт насквозь. Не прошла. Их пальцы сомкнулись, и мужик выдохнул так, словно у него с плеч сняли огромный груз.

Дальше они разговаривали уже вдвоём, тихо и вполголоса: она что-то ему рассказывала, он слушал и время от времени кивал, не выпуская её ладони, и оба про меня благополучно забыли — и правильно, кстати, сделали, потому что я в этом храме был уже совершенно лишним. Так что я постоял ещё немного у чаши, поглядел, как разгорается огонь, а потом развернулся и пошёл к выходу.

Несколько дней я искал жреца и уже успел решить, что дело это безнадёжное. А он взял и нашёлся сам, безо всякого моего участия.

Ну и ладно. Не всякую задачу надо решать лично. Иногда достаточно просто не мешать.

* * *

Очередь к воротам стояла третий час и за это время успела превратиться в маленькую отдельную деревню со своими законами, сплетнями и торговлей. Впереди нас стояли две телеги с рудой, за нами приткнулся возчик с бочками, а сбоку вдоль обочины ходил парень с лотком и продавал горячие пирожки.

— Три серебряных за пирожок, — сообщил Сизый с высоты своего пони, и в голосе у него звенела обида всех, кого когда-либо обсчитывали. — Братан, ты слышал? Три! За тесто с капустой!

Несмотря на всё возмущение, два пирожка он всё-таки взял. А потом, съев их с видом ограбленной посреди бела дня химеры, деловито заказал ещё парочку. Я не мешал.