Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Логика в этом, к сожалению, была. Десять лет при Тихоне, в его доме, при его делах — любой дознаватель на месте Вьюнова начал бы именно с него. Вот только я прекрасно понимал, что никакого разбирательства не будет. Ермила посадят просто за компанию, потому что так раскрытие дела будет выглядеть ещё более убедительно.

— Отпустите его, — сказал я. — При всём своём дерьмовом характере, этот человек не сделал ничего плохого.

Вьюнов посмотрел на меня, потом на Ермила, потом на арестантскую повозку, где уже сидел настоящий улов в виде Тихона и трёх его послушников.

— Да ради бога. — Он махнул рукой. — Но только под вашу ответственность, господин Морн.

Гвардейцы сняли с Ермила верёвки. Он растёр запястья и остался стоять, где стоял.

А Вьюнов пошёл к повозке — и на середине площади остановился и обернулся.

— Слушай, любезный. Мне тут сказали, ты её все эти годы поносил девку почём зря, а тут выяснилось, что между вами что-то было… можешь сказать, почему?

Это я рассказал Вьюнову про отношения Ермилы и Зоряны. Надеялся таким образом отмазать мужика от подозрений.

Тем временем сам Ермила не спешил с ответом, продолжая топтаться на одном месте.

— Любил я её, — сказал он наконец. — И она меня…

Он поднял голову.

— Только она к храму прикипела. Я ей: выходи за меня, заживём как люди. А она мне: не могу, к огню меня тянет. Я тогда думал, дурь это девичья, перебесится и вернётся. Уговаривал. Всю зиму уговаривал. А потом плюнул и решил просто ждать её, как последний дурак.

— И дождался, — тихо сказал кто-то в первых рядах.

— Дождался. — Ермила не обернулся. — Она мне в ту осень говорила: неладно у нас в храме, огонь худеет. Просила посидеть с ней ночью. А я не пошёл. Обиделся, что она про свой огонь опять, а не про нас. Один раз не опоздал… И вот, что вышло…

Он развёл огромными руками.

— А как её нашли и все закричали — предательница, я и рта не раскрыл. Ни слова за неё не сказал. — Он повёл плечами, словно ему стало тесно. — Так и живёшь потом: сначала не уберёг, потом не заступился. Оно ведь как только вспомнишь — так и режет. А вот скажешь про неё гадость погромче — вроде и полегче на минуту. Будто и не моя она вовсе, и не мне за неё отвечать…

Он опустил голову и добавил уже тише:

— Мне бы только один раз всё переиграть. Один-единственный. Я бы к ней в тот храм и переехал, коли ей оттуда нельзя, — воду носил, дрова колол, у порога спал, лишь бы рядом. И не спрашивал бы больше ни про дом, ни про детей, ни про то, когда она наконец про нас вспомнит. Я ведь после неё и не смотрел ни на кого. Сватали мне и вдову с хозяйством, и девок помоложе — а мне не надо. Занято у меня тут всё. — Он неловко ткнул себя кулаком в грудь. — Как заняла она, так с тех пор и ни для кого места нет…

Вьюнов пожал плечами, сказал что-то вроде «бывает» и полез в повозку.

А я смотрел на этого мужика и думал, что он за десять лет отстроил себе тюрьму получше казённой: сам сложил стены, сам себя запер, ключ выбросил и десять лет исправно нёс караул, чтобы никто не пришёл его освобождать. И грубость, за которую вся Ольховка держала его за бесчувственного чурбана, была обыкновенной повязкой поверх раны, которая не заживает именно потому, что к ней нельзя прикоснуться.

Жители деревни смотрели на него уже иначе. Так всегда и бывает: стоит человеку показать, что ему тоже больно, и к нему сразу тянутся. Кто-то тронул за плечо. Кто-то молча сунул флягу. Ольховка второй раз за день принимала своих обратно — сначала мёртвую, теперь живого.

А я стоял и думал совсем о другом. Потому что мужик, сам того не зная, только что произнёс вслух готовое решение задачи, над которой я бился три дня.

Он ведь буквально попросил разрешения переехать в храм. Носить воду, колоть дрова, спать у порога. Это и есть служитель — вся работа, слово в слово, только он назвал её любовью, а не должностью.

Человек, который десять лет любил истинно верующую. Который взял на себя вину за то, что не уберёг. Такой не бросит огонь ради покоса и не станет спрашивать, сколько ему за это заплатят.

Я подождал, пока толпа схлынет.

— Пойдём, Ермила, я тебе кое-что покажу…

В храме было тихо.

Чаша, которую три дня назад заново отлила своими ладонями Зоряна, уже не походила на оплавленную воронку. Стояла целая, тяжёлая, прокалённая сотнями лет, и в самой её середине качался всё тот же небольшой огонёк с ноготь. На вид дохлый, на деле упрямый: он продержался тут трое суток один, без служителей и без молитв, а в полдень по моему зову встал над площадью золотым столбом и снова опустился до своего размера, будто ничего и не было.

Я подвёл Ермила к чаше и коротко, без проповедей, выложил всё, что знал сам.

Что храм жив. Что огонь надо кормить, чистить и не бросать, каждый день, годами, без выходных и праздников. Что без человека при огне всё это задохнётся через месяц, и тогда сюда рано или поздно придёт другой хозяин, а какой именно, деревня сегодня видела своими глазами. И что Зоряна умерла за эту веру не зря ровно в одном случае: если найдётся тот, кто её веру подхватит.

Ермила слушал, глядя в чашу, и молчал. А потом опустился перед ней на колени — тяжело и неловко, как человек, который за всю жизнь ни перед кем не кланялся и не знает, куда девать собственные руки. Потом всё-таки нашёл им место и накрыл ладонями прокалённый камень борта. Точно так же три дня назад это сделала Зоряна.

— Молиться я не умею, — сказал он глухо. — И слов не знаю. Но если это действительно то, чего бы она хотела, я приму эту ношу. За неё.

И огонёк ответил.

Потянулся вверх, привстал на цыпочки с живым любопытством, будто хотел