Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Он обвёл глазами площадь, и те, кто стоял ближе, неосознанно отшатнулись.

— До чего же мне мерзко на вас смотреть…

Старик усмехнулся.

— Одно в сегодняшнем дне хорошо: больше я ваших рож не увижу. Сорок лет. «Тихон Ефимыч, корова со двора ушла, что делать-то?» «Тихон Ефимыч, мужик мой опять запил, вытащи ты его из запоя» «Тихон Ефимыч, рассуди, сосед на полсажени в мою межу залез.» — Он передразнивал бабьим плаксивым говорком, кланяясь на каждой фразе. — Сорок лет я выслушивал эту чушь и участливо кивал головой. И ни один, ни один за всё это время не спросил, а сам-то Тихон Ефимыч чего хочет!

Голос сорвался на визг, и никто на площади не шевельнулся.

— Стадо. Тупое стадо баранов, которое кланяется, кому прикажут! Тут храм Пепла встанет, слышите⁈ Встанет! Не при мне, так после меня, а вы всё так же придёте и на колени упадёте, потому что вы иначе не умеете!

Он развернулся к Зоряне так резко, что качнулся и едва устоял.

— А ты, тварь огненная, второй раз сдохнешь. И в этот раз я не спешить буду. Слышишь меня? Слышишь⁈

Повисла напряжённая тишина, которую нарушил поднявшийся из-за стола Вьюнов.

— Надеюсь, теперь всем всё понятно? — Вьюнов положил перо на стол. — Уводите его.

Двое гвардейцев взяли старика под руки. Он не упирался. Шёл и продолжал выкрикивать ругательства через, но их уже никто не слушал. Дверцу арестантской повозки захлопнули, лязгнул засов, и перед храмом снова воцарилось молчание.

По лицам медленно, тяжело проходило то, от чего эти люди отгораживались десять лет. Они ошиблись. Все до одного, целой деревней. Десять лет плевали при её имени, десять лет переходили на другую сторону улицы, завидев её слепую мать, десять лет объясняли детям: жила тут одна такая, Пеплу продалась, не будьте как она. И все десять лет они даже не думали задуматься о невиновности девушки.

Первой заголосила баба в задних рядах, и я бы поставил на то, что в своё время она же клеймила покойницу усерднее прочих. Громче всех каются те, кому есть за что. За ней подхватила вторая, потом третья. А вот мужики не кричали. Стояли и старательно разглядывали носки собственных сапог.

А потом из рядов вышел Захар.

Второй негласный лидер деревни, один из тех двоих, кто на днях вежливо отказался идти ко мне в служители: хозяйство, внуки, покос на носу, куда мне, батюшка. Он снял шапку, смял её в кулаке и повернулся к храму.

— Прости, девка, — сказал он глухо. — Всю деревню прости. Оболгали. Не разобрались.

Зоряна чуть склонила голову, принимая, и следом за Захаром снял шапку его сосед, за ним ещё один, а дальше и все остальные, один за другим.

Прощения просили молча, без единого слова. Ярцев у повозки сдёрнул форменную фуражку одним из первых, а за поручиком и весь конвой. Только Вьюнов никак на это не отозвался и всё продолжал упрямо надиктовывать что-то своему писарю.

Вика стояла у края стола, скрестив руки, и я поймал её взгляд. Спорить со мной она больше не собиралась, а говорить вслух, что была неправа, пока не спешила, но на это я и не рассчитывал.

Тем временем золотой столб над проломом истончился и опал, оставив на площади запах горячей пыли. Зоряна ещё немного постояла, глядя, как деревня стоит перед ней с непокрытыми головами, а потом нашла глазами Митяя и улыбнулась ему — так, как улыбаются младшим братьям, когда сказать уже нечего. Митяй мотнул головой и вытер лицо рукавом.

Рядом с ним держали под руки Аглаю, и слепая старуха смотрела в пустоту, но повернулась туда, куда надо, без всякой подсказки. Ей Зоряна улыбнулась дольше всех.

А потом она пошла к храму. Медленно, не оборачиваясь, и с каждым шагом становилась всё прозрачнее: сначала сквозь неё проступил тёмный дверной проём, потом косяк, потом сама темнота за порогом. У порога от девушки остался только тёплый свет, да и тот скоро погас.

Везти старика собирались утром, поэтому повозку откатили к краю деревни, приставили двоих гвардейцев и опустили полог. В Жаровске его примут, оформят, а дальше, если бумаги сойдутся, отправят выше — скорее всего, до самой столицы.

Тут ведь всё упирается в то, как дело пойдёт по бумагам. Сельский староста, отравивший храм, никого выше Жаровска не заинтересует: разберутся в деле на месте, там же и посадят. А вот тайный жрец запрещённого культа, — совсем другой уровень, и раскрутить такого захотят многие.

Полог уже опускался, когда старик повернул ко мне голову.

По выцветшим глазам прошло что-то чужое. Оно смотрело на меня из глубины спокойно и сыто, без всякой спешки, и это ленивое любопытство я узнал сразу: ровно так на меня смотрели вчера в амбаре, прежде чем предложить сделку. Морраг сказал, что полностью ушёл из этого тела и, похоже, слегка приврал.

Или это он так прощался? Вопрос…

Полог упал.

— Занятный старик, правда?

Вьюнов стоял рядом, и я так и не понял, когда он успел подойти.

— Занятный, — согласился я.

— А скажите, господин Морн… — Дознаватель проводил повозку долгим взглядом. — Вы точно уверены, что выжгли из него весь пепел?

Отличный, мать его, вопрос. Потому что после того, что я увидел в его глазах, уверенности во мне поубавилось, и это ещё мягко сказано. Только вот сейчас мне на это было совершенно наплевать, и я мог бы объяснить почему, если бы кто-нибудь спросил. Старика я раскрыл, храм поднял, — а всё, что случится с Тихоном дальше, будет происходить в Жаровске, за сотню вёрст отсюда, силами людей, которые получают за это зарплату. Вот пусть они и разбираются.

При этом я прекрасно понимал, зачем Вьюнов вообще завёл этот разговор, да ещё и таким расслабленным тоном. Он прикидывал, на кого свалить вину, если старик по дороге очнётся, начнёт творить пепельную магию и уйдёт из-под конвоя. И заранее подкладывал себе соломку: я, мол, действовал строго по обстановке, а ввёл меня в заблуждение господин Морн, который лично заверил, что опасности нет. С него и спрашивайте.

— Уверен, — сказал я.

— Вот и славно. — Вьюнов покивал. — Так и запишем…

Дознаватель убрал бумаги в папку, оглядел площадь хозяйским взглядом человека, у которого день сложился удачно, и заметил у стены Ермила, рядом с которым по-прежнему стояли гвардейцы.

— Этого тоже грузите, —