Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Вьюнов набрал воздуха для ответа, и я понял, что пора вмешаться, пока эти двое не сцепились всерьёз.

— Хватит, — сказал я.

И оба, что характерно, замолчали.

— Силой вы ничего не добьётесь, — сказал я. — Ну, разгоните вы их. Кого-то покалечите, кого-то, может, и насмерть забьёте. И что дальше? Полдеревни до конца жизни будет уверено, что чужаки увезли невиновного деда, а настоящий виновник, Ермил, остался гулять на воле.

Я обвёл их взглядом, чтобы дошло до каждого.

— И знаете, чем это кончится? Ермила они рано или поздно сами прирежут. Чисто в отместку за старосту, которого он якобы подставил. А заодно и гвардейцев ваших будут ненавидеть до третьего колена. И вот вам итог: деревня, где своих убивают, а власть ненавидят, — это готовое место для нового жреца Пепла. Он туда придёт на всё готовенькое. И мы, по сути, сами для него всё и подготовим.

Вика повернулась ко мне.

— И что ты предлагаешь? Уговаривать их?

— Как я уже сказал, нужно устроить открытый суд, — я оглядел их всех. — Выложить всё, что у нас есть, по порядку, так, чтобы понял последний пастух. И чтобы каждый из них полностью разуверился в Тихоне. А заодно снять обвинение с Ермила и Зоряны. Вот тогда и старика можно будет спокойно увозить отсюда.

Они переглянулись. Ярцев, Вьюнов, Вика — все трое, прикидывая друг по другу, кто выскажется первым.

Повисла пауза.

Первым сдался Ярцев. Он благодарно мне кивнул, но и без слов было понятно, что суд его устраивает куда больше, чем массовая резня. Вьюнов пожевал губами, повертел мысль так и эдак и наконец выдавил, что план, пожалуй, разумный. А Вика только фыркнула, но спорить не стала, что у неё всегда означало согласие.

К полудню перед храмом стояла вся Ольховка.

Пришли действительно все, включая даже тех, кто из дому выбирался разве что до колодца и обратно. Бабы встали кучно, ближе к тропе, — так, чтобы в случае чего первыми оказаться подальше. Мужики держались плотной подковой напротив стола, руки у половины были заняты: у кого топор за поясом, у кого вилы, поставленные торчком с невинным видом, будто человек шёл сено ворошить и просто по дороге завернул послушать. Детишки же облепили поваленную сосну на краю пепелища и оттуда глазели на гвардейцев, как на бродячий цирк.

Гвардейцы Ярцева встали двумя тройками по краям площадки. Стояли грамотно: не перед толпой, чтобы не дразнить, и не позади нас, чтобы не выглядело, будто чужаки прячутся за спины. Сам Ярцев торчал у арестантской повозки, положив ладонь на пояс рядом с рукоятью.

Мира сидела с краю, на ступеньках, укутанная по самые уши, и молча следила за толпой.

Я пробежался Оценкой по людям.

«Недоверие — 74%». «Недоверие — 81%». «Недоверие — 88%, Недоверие — 97%».

Мда. Результат пока не очень утешительный.

Тем временем Вьюнов вышел к поставленному у входа столу, разложил бумаги, придавил край чернильницей и заговорил тем особым голосом, каким чиновники по всем мирам объявляют, что теперь тут распоряжаются они.

— Именем Сыскной управы города Жаровска дознание объявляется открытым и ведётся при народе, — сообщил он площади. — Слово имеет тот, кому оно дано. Кто вздумает шуметь, перебивать или подстрекать — поедет в Жаровск и будет отвечать по всей строгости закона.

Люди примолкли.

Дальше он огласил дело: культ Бога Пепла, отравление храма, гибель послушницы десять лет назад. Читал громко, с выражением, паузы делал в нужных местах — и каждую такую паузу площадь встречала одинаково. Никто не охал, никто не спорил. Люди просто переглядывались, и цифры над их головами ползли вверх.

Оно и понятно. Жители деревни по-прежнему были уверены, что Тихон тут совершенно не при чём.

Потом вызвали свидетелей, и всё пошло немного не по плану.

Первым к столу подошёл Митяй, бледный, со ссадиной на виске, которая за эти дни ещё толком не подсохла. Дважды он пытался начать, дважды сбивался, а на третий прикрыл глаза, тяжело выдохнул и всё-таки заговорил.

— В ту ночь, когда меня пленили, я решил проследить за Ермилой, — сказал он. — Он мимо нашего дома прошёл, крадучись, в сторону леса. Я и подумал: неспроста. Ну и двинул следом. А дальше… — Митяй потёр висок и оглянулся на площадь. — А дальше не помню ничего. Сзади приложили. Очнулся уже в храме, связанный.

— Кто приложил? — спросил Вьюнов, не поднимая глаз от бумаги.

— Так староста и приложил. Тихон.

Вот тут площадь и проснулась.

— А ты его видел? — крикнули из толпы. — Лицо видел?

Митяй повернулся ко мне. Растерянно, беспомощно, как школьник, которого вызвали к доске с задачей, решение которой ему вчера объяснили на словах.

— Так Ермил же со мной рядом и лежал, — забормотал он. — Связанный, в храме. Кто ж меня тогда огрел, если не староста? Больше и некому. Мне и господин наёмник говорил…

Договорить ему не дали.

— Слыхали⁈ — Бородач из первого ряда развернулся к своим и вскинул руку. — Лица он не видел! Ему наёмники сказали, а он за ними повторяет! Вот вам и весь свидетель, люди добрые!

Площадь загудела так, что двое гвардейцев переступили с ноги на ногу, а Ярцев у повозки повёл плечом, устраивая руку поудобнее.

Следующим вывели Ермила. Ссутуленный, он встал перед деревней, которая уже всё для себя решила, и заговорил, глядя поверх голов.

— В ту ночь я осерчал, не спалось, вот и пошёл по деревне пройтись, — сказал он. — Дошёл до дальних сараев, за огородами уже. Гляжу, староста стоит. Трое наших при нём, из бывших послушников, стоят навытяжку, а он им говорит негромко, и они идут, куда скажет. Как телята за мамкой. А над ним серый столб пепла висел и держался в воздухе.

Он перевёл дух и продолжил:

— Потом он их в лес повёл. Я двинулся следом, поглядеть что они собираются делать. Митяй, видать, за мной увязался, я его и не приметил. А в лесу староста меня скрутил.

Люди его до конца выслушали, но верить, похоже, не особо собирались.

— А чего ж ты тогда сразу к людям не побежал? — спросили негромко. — Углядел такое — и молчком в лес? Да ещё и в одиночку?

Ермил стоял и молчал.

— А про Зоряну