Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Ермил опустил голову и уставился в землю.

Ну всё, приехали. Мне было понятно, что мужику просто стыдно за свои действия касательно Зоряны, и оправдать себя в этой области он точно не сможет. Только вот толпа это молчание восприняла по своему.

А потом к людям вывели Тихона, и тут начался театр одного актёра.

Старик, которого я вчера в амбаре видел пустой сгоревшей оболочкой, вдруг ожил. Тело помнило, как быть добрым дедом Тихоном, у которого вся деревня под крылом. Он ссутулился сильнее прежнего, мелко затряс головой, и руки у него задрожали — жалко и очень убедительно.

— Родненькие мои, — заговорил он тонким надтреснутым голоском. — Да что ж это делается-то. Оговорили меня, оболгали. Голова у меня худая стала, старая, я и не разберу, за что меня вяжут. Огонь я всю жизнь берёг. Всю жизнь, как есть.

Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы передние ряды успели переглянуться.

— Вы ж меня с малых лет знаете, детушки, — сказал он, обводя площадь мокрыми глазами. — У кого крыша текла, к тому я с мужиками и шёл. У кого корова пала, тому я со схода помощь выбивал. Аглае слепой дрова кто возил каждую зиму? Митяю кто помогал, когда мать одна осталась? Сорок лет вы меня видели, каждый божий день, вот на этой самой земле. Так какой из меня жрец проклятый, ребятушки? Вы гляньте на меня. Я ж даже животинку зарубить не могу, мне бабка Прасковья кур режет.

Из бабьих рядов кто-то всхлипнул за компанию.

— А теперь я вам скажу, за что мне стыдно, — продолжил он. — Я ведь давно на него думал.

Он повернул голову в сторону Ермила.

— Я, детушки, все эти годы полагал, что Зоряну он извёл. Из ревности. Она ему от ворот поворот дала, а он девку по всей деревне порочил, и после смерти порочил, вы сами слыхали. Так я его пощадил. Смотрел, как он мучается, и молчал. Думал, парню и без того тяжело живётся, чего ж я на него народ подниму.

Он опять утёрся рукавом.

— А теперь-то мне, старому дураку, ясно стало, что дело куда хуже.

— Врёшь, паскуда… — яростно прошипел Ермил.

Но староста будто и не услышал.

— Он же в лес уходил, по три дня пропадал, и никто не знает, чем он там занимался…

Ермил дёрнулся в его сторону, но больше одного шана ему сделать не дали: первый гвардеец повис у него на плече, второй перехватил с другой стороны, и вдвоём они удержали его с большим трудом.

— Врёшь, гнида! — Ермил рвался вперёд, а старик отшатнулся и заслонился ладонями, и лучше этого жеста не придумал бы ни один суфлёр. — Ты её убил! Ты убил Зоряночку! Ты!

Толпа взвыла.

Кто-то из мужиков уже перехватил поудобнее оружие, бабы завизжали, а тихий маленький Тихон стоял, прикрывшись руками, и плакал обильными старческими слезами, которые катились по морщинам на верёвку, стянувшую ему запястья.

Ну красавец просто. Отыгрывает на все сто.

Вьюнов пожевал губами и покосился на меня. Взгляд был красноречивый: дело, которое он уже мысленно подшил себе в копилку триумфов, разваливалось на глазах, и виноват в этом выходил не он, а некий А. Морн, который настоял на этом цирке с конями.

Вика повернула голову, и в глазах у неё читалось короткое злое «ну?».

Ну что… пришла пора доставать козыри.

— Тихо, — сказал я негромко, но так, что передние ряды услышали и осеклись. — Дознание идёт, и основного свидетеля вы ещё не слушали.

Кто-то было вякнул из середины, что за свидетель такой, но его тут же ткнули локтем в бок.

Я развернулся лицом к храму и опустился на одно колено. Ладонь легла на нижнюю ступень, и камень под пальцами оказался тёплым — не как нагретый солнцем булыжник, а как капот машины, которая полдня простояла у обочины на жаре: тепло шло изнутри, из самой глубины плиты, и никакого отношения к небу над головой не имело. Храм не остывал. Он просто ждал, когда с ним наконец заговорят.

Ну что ж, поговорим.

Я пустил в камень родовое пламя — ровной струёй, как заливают воду в пересохший колодец, если хотят, чтобы он ожил. От ладони по ступеням протянулась тонкая огненная дорожка, перевалила через порог, скользнула в темноту и побежала вглубь, туда, где под сводами стояла чаша. Я почувствовал, как она добралась. Как чаша приняла огонь, узнала его и потянула к себе, жадно, будто отпила залпом.

— Помоги своей верной послушнице, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только камень. — Защити её имя.

Из пролома в крыше поднялся золотой столб — ровный, гладкий, без единого языка по краю. Подержался пару секунд и осел, оставив на площади запах горячей пыли.

Я поднялся и повернулся к людям.

Огонь из ладони ушёл в глаза — сухой жар под веками я чувствовал сам, а всё остальное мне рассказали чужие лица. Вьюнов за столом сделался белым, как его же бумаги, и вцепился в чернильницу обеими руками, будто она могла его от чего-то спасти. Бабы в передних рядах попятились и начали наступать на ноги задним, а задние упёрлись и не пустили. Ярцев застыл у повозки с рукой на рукояти, судя по лицу, уже забыл, зачем он её туда положил.

Потом свет за спиной погас, и по площади разошлась тишина.

Прошла секунда… Другая… Третья…

Но ничего не происходило.

— И это всё? — крикнули из задних рядов. — А свидетель-то где?

Гул пошёл по толпе, как круги по воде от брошенного камня: сначала там, где крикнули, потом шире, а потом уже везде разом. Задние навалились на передних, где-то справа потребовали немедленно отпустить старика, и по тому, как деревня качнулась вперёд на полшага, я понял, что второго шанса мне никто не даст.

И тут мальчишка на поваленной сосне дёрнул отца за рукав и молча ткнул пальцем мне за спину.

Отец поднял голову. За ним ещё двое. Потом замолчали все.

Я обернулся.

В темноте дверного проёма стояла тень. Постояла, будто примеряясь к свету, а затем медленно вышла на площадь.

Это была Зоряна.

Глава 5

Живые и Мертвые

Первым её