Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

Универсальная формула на все времена. И намек более чем прозрачный: и вслух не сказал, и спрашивать, кого он имеет в виду, уже не требовалось.

— Ну, раз торги кто-то выиграл, — медленно сказала я, — значит, он должен справиться и без скоропечатного станка.

Сумской посмотрел на меня с выражением человека, который не хочет вслух называть очевидное.

— Должен. Только, — он сделал паузу, — купцы на то и купцы, что деньги считать умеют. Найдите расчеты батюшки, Варвара Федоровна. Подумайте.

У меня в голове складывалась хорошая мозаика. Заказы не уплывают просто так: даже в наше время я не раз видела, как ради получения тендера занижают стоимость работ. Потом, конечно, хватаются за голову, но… Факт остается фактом.

Фридрих считал, искал способ снизить цену. Кто-то — я намеренно пока даже в мыслях не называла имен — узнал. Пока непонятно как, но узнал. Перебил. А потом у Фридриха случился удар — конец сражения для него и начало серьезных проблем для Вари. То есть для меня.

И как же удобно!

Мне потребовалось несколько минут, чтобы вернуть себе самообладание, но я все же успокоилась и спросила:

— Почему вы говорите мне это сейчас?

Сумской чуть наклонил голову.

— Потому что я хочу получить свои деньги, Варвара Федоровна. Все. В срок. И если типография Лерхен встанет, я получу меньше, позже и с большим скандалом. А если она работает — я получаю платежи, как сегодня. Мне, как видите, выгодно, чтобы вы понимали, за что боретесь.

Сейчас я восхищалась этим человеком, который разговаривал со мной почти на равных, не тыкая меня носом в девичью несостоятельность. Это вызывало уважение и в то же время понимание, где стоят границы и каковы правила игры. Работать в таких условиях приятно и комфортно.

— Благодарю, Павел Егорович, — сказала я после паузы. — За все.

Я сделала книксен, Сумской поклонился. На этот раз он действительно проводил нас до лестницы и наказал приказчику добыть нам с Дуней сани.

На улице снег уже сильнее раскис. Пришлось ждать у навеса, пока найдется извозчик.

— А Карл Иванович, значит… — начала Дуня.

Я подняла руку и покачала головой.

— Пока ничего не значит, — твердо сказала я. — Значит только то, что у нас есть еще один вопрос. Очень большой вопрос.

Дуня поджала губы, но на ее лице было понятно все, что она думает о дядюшке. Наверное, это и называется «говорящее лицо».

Сани нашлись минут через десять. Мы с Дуней забрались внутрь, я прижала к себе уже легкую сумочку с распиской. Кормилица сказала куда ехать, прикрыла меня полостью, и мы поехали мимо лавок по Большой Торговой вниз, к реке, а затем свернули на Ямскую.

Мысли кружились в голове назойливыми мухами, добавляя задач к моему и так бесконечному списку. Мне как в прошлой жизни не хватало времени в сутках, так и тут его продолжало не хватать. А еще говорят, что раньше жили медленно и размеренно.

Видимо, все, но не я.

Я тяжело вздохнула, мазнув взглядом по зданию, мимо которого мы проезжали. Высокие окна, лепнина на фронтоне, два этажа и… вывеска. «Светлоярское художественное училище». Со ступеней как раз спускались двое юношей с папками под мышкой.

— Остановите, — я выпрямилась так резко, что Дуня встрепенулась.

Кучер оглянулся.

— Здесь?

— Здесь.

— Варвара Федоровна, — Дуня посмотрела на меня с тревогой. — Нам бы домой. У вас дел…

— У меня как раз дело, — ответила я, не сводя взгляда с окон училища.

Если вселенная умеет намекать, то это именно он — нужный мне намек. Сани остановились у края мостовой, и мы с Дуней вышли. Она отдала извозчику монетку, а я не отрываясь смотрела на вход.

Ступеньки оказались скользкими, и я чуть не подвернула ногу — спасибо Дуня поймала. Да уж, у Сумского дворник явно работает лучше.

За тяжелой дверью оказались тесные сени, выходящие в коридор первого этажа: у стены лавка, над ней гвозди для ученических картузов. По обеим сторонам — двери, из-за какой-то из них доносился громкий, но очень монотонный голос, вещавший о важности светотени.

Стоило нам зайти в коридор, как на нашем пути возник пожилой бородатый мужчина в потертом сером сюртуке. По его виду было заметно, что он не собирался нам позволить ни шагу сделать дальше.

— Вам кого, сударыня?

Еще бы я сама знала. Кто здесь главный? Директор? Профессор? Мастер?

— Мне нужно поговорить с тем, кто может подсказать по рисовальному делу, — сказала я. — С преподавателем. Или со старшим здесь.

Сторож посмотрел на меня, на Дуню, снова на меня.

— Заняты все, — ответил сторож так, будто «все» выполняли дело государственной важности. — Не принимают.

Прекрасно. Но круг тех, к кому можно обратиться не сузился.

— Мне нужно по делу от типографии Лерхен.

Сторож заметно вытянулся, но с места не двинулся.

— Не велено беспокоить. Занятия.

Я уже собиралась уточнить, а когда занятий нет, но одна из боковых дверей резко распахнулась.

В коридор вышел господин, одетый так небрежно, что было понятно: он потратил у зеркала не меньше получаса только на то, чтобы завязать его шейный платок. Художественный беспорядок, как он есть.

Он сначала строго глянул на сторожа, потом на меня. Очень снисходительно.

— Что там, Ефимыч?

— По делам типографии Лерхен, Павел Геннадьевич, — сторож почтительно склонил голову. — Говорят, по рисовальному делу спрашивают.

Я сделала книксен.

— Баронесса Лерхен, — представилась я. — Дело требует срочности.

— Лесов, — коротко представился он. — Павел Геннадьевич. Но, сударыня, прошу обратиться письменно. Я занят.

Он говорил уже на ходу, явно собираясь пройти дальше по коридору. Пришлось ловить его на слове.

— Мне нужен хороший рисовальщик. Аккуратный. Для срочной служебной работы, где красота вторична, точность обязательна.

Лесов остановился, повернулся полностью. Раздражение осталось, появилось пренебрежение. За его спиной, у приоткрытой двери кабинета, мелькнула тень. Туда кто-то нырнул так ловко, что сторож даже головы не повернул, как и Лесов.

— Если красота вторична, то вы определенно ищете не там.

— Мне нужна твердая рука, Павел Геннадьевич. Лучше — женская.

— Женская? — переспросил он так, будто я спрашиваю о чем-то несуществующем. — Боюсь, не смогу вам