Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская

Я опускаю взгляд, потому что понимаю его слишком хорошо. Дружба из чувства долга едва ли лучше любви из-за жалости.

– Я не предъявляю счет, ясно? – повторяет он, настойчиво ожидая ответа, и вместо того, чтобы пускаться в ненужные оправдания, я молча киваю.

– Да.

В его ответном взгляде что-то меняется, острые углы смягчаются, и голос, прежде грубый и шершавый, превращается в заискивающе дразнящий: – Тебе все равно его не оплатить.

Вдохнув поглубже воздух в легкие, я чувствую, как нежность к этому идиоту разливается внутри, словно патока, и растягиваюсь в широкой улыбке, понимая, как на самом деле по нему скучала.      Невероятно.

Ник протягивает руку, предлагая мир или дружбу, как будто мы знакомы всего пару минут.      Как будто нас отбросило обратно в снежный декабрь, где все было запутано, но одновременно так просто и понятно.      Была я и был он. И что-то неуловимое между нами, что снова возвращается, смывая недомолвки старых обид.

Хочется рассмеяться от всей души.      Хочется отвесить за все «хорошее» подзатыльник.      Хочется схватить его за рубашку, сминая ткань, и прижаться губами к его приоткрытым губам.      Чтобы отпустило наконец нас обоих.      Но все, что я делаю, – надеваю на лицо позабытую усмешку и по пути к лестнице бросаю:      – Это мы еще посмотрим.

Ник не успевает ничего ответить, да и чувствую, ему все равно больше нечего сказать, но последнее, что я вижу, покидая чердак, – его широкую улыбку.

Глава 9. Ножи и братья

Этой ночью мне едва удается заснуть. Я вроде не сплю, лежу в полудреме, слышу скрип досок под ботинками дежурного, завывание ветра и потрескивание стекол – еще вчера передавали предупреждение об урагане, но мне точно снится сон.

Я бы запросто могла спутать его с реальностью, потому что все, чем я занимаюсь там, – разгребаю мусор и слоняюсь без дела по развалинам. Но в этот раз все иначе.

Разбирая сваленный в углу театральный реквизит и одежду, большинство из которой превратилась в тряпки и отправится в печь, я замечаю среди вешалок серый чехол на замке.      – Это платье, – шепчу я, едва открыв металлическую молнию. Того же цвета, что и военная форма парней, но с открытыми плечами и корсетом, завязки на котором тут же притягивают взгляд. Не могу удержаться, чтобы не погладить, пропустить прохладный шелк сквозь пальцы.

Стыдно признаться, но мне хочется его надеть, и без зазрения совести я делаю это. Именно тут и понимаю, что всё это не по-настоящему. Ведь платьям в казарме не место. Красота – первая жертва, принесенная во имя выживания.

Я скидываю штаны из грубой ткани, стягиваю колючий свитер и касаюсь накрахмаленного кружева. Легкая ткань опутывает воздушным коконом, словно прохладные объятья, и от удовольствия я закрываю глаза.

– Ви, мне нужна твоя помощь.

Я вздрагиваю.

Ник замирает у входа, оглядывая меня с головы до ног. В его руках походная аптечка, и выглядит он ровно также, как в первый день нашей встречи в поезде.      Мне нравится.

И тут я понимаю, насколько странно выгляжу в этом театральном костюме.

– Здесь холодно, – говорю я сиплым голосом, внутренне вспыхивая от того, давно ли он тут стоит и много ли видел, но прежде чем успеваю задать вопрос, парень качает головой: «Я не видел ничего».

И добавляет уже вслух:      – Помоги с перевязкой. 

Мы одни в пустой комнате. Сжав ткань ворота в кулак, Ник стаскивает джемпер, наклоняется, чтобы сложить одежду, и я понимаю, что застыла, разглядывая ожившие движения черных ветвей на его спине.

«Я видела всё».

Я вытаскиваю бинт и аккуратно разрываю упаковку. Руки совсем холодные, и я тру ладони друг о друга, чтобы согреть их, прежде чем коснуться его кожи.

– Ауч, – вскрикивает он, и я от неожиданности дергаюсь, испугавшись, что сделала ему больно.      Но Ник самодовольно ухмыляется, что я повелась на его уловку.

– Очень остроумно, – бурчу я. – Тебе что, двенадцать?

Он ведет плечом и садится смирно, покорно дожидаясь, пока я закончу. Его армейский жетон поблескивает в полумраке. Синяки на лице и теле полностью исчезли, порезы затянулись, и о событиях побега напоминает лишь рана от пули, которая больше не кровоточит.

– Кто это сделал? – спрашиваю я, касаясь ее кончиками пальцев.

– Тайлер, – отвечает Ник. – Но я заслужил. Я его предал, потому что помню, насколько хотел обладать тобой. Но это были не мои желания. Его. Теперь же я не знаю, где заканчиваются его мысли и начинаются мои собственные.

На его лице так явно читается чувство вины, что у меня сжимается сердце. Застывшей статуей он глядит в потолок, будто надеясь увидеть там кого-то, и я зеркально повторяю его действия, но когда опускаю взгляд, испуганно одергиваю руки, потому что они в грязи. Я пячусь назад, пока не ударяюсь лопатками в стену.

Платье тоже безнадежно испорчено и испачкано. Оно висит лохмотьями, открывая голые ноги. От юбки почти ничего не осталось, словно ее изорвала стая бродячих собак.

– Кажется, я сделал огромную ошибку, – говорит Ник, но не смотрит мне в глаза. Больше не смотрит, и я резко просыпаюсь.

Кто-то с силой пытается меня растолкать. Я открываю глаза. Джесс трясет меня за плечо. Его лицо белое, как мел.      – Быстро.      Это единственное, что успевает он сказать перед уходом.

Молча вскочив с кровати, я натягиваю куртку и шнурую ботинки. Связываю волосы в хвост растянутой резинкой.

Остальные тоже не спят, наспех собирая вещи. С коридора тянет холодом, и волосы на затылке шевелятся.

В абсолютной тишине, без всяких объяснений мы спешим вниз следом за прыгающим светом фонарей. Джесс уже придерживает дверь, чтобы все могли выйти. Ко входу подогнаны три машины.

– По двое в каждую, – командует он.

Снаружи дует сильный ветер, так, что дыхание перехватывает. За все дни я впервые после побега оказываюсь на улице.      Небо черное, как бездна.

Я тяну ручку одной из машин, чтобы открыть дверь, и вдруг понимаю, что карта памяти, на которую перенесены последние главы дневника - вся наша с Ником история, осталась в спальне. Спрятана под полом, между рассохшимися досками.

Внутри подымается паника.

– Джесс, – кричу я, оборачиваясь, но ветер швыряет слова в сторону. Я даже не уверена, что кто-то их расслышал.

Дюжина прядей вырывается из-под резинки и сечет лицо. Волосы бросает в глаза, рот, и в темноте не