Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я выпрямился. Отступил от стола. Стянул перчатки.

— Операция завершена, — произнёс я. — Время на АИК — шестьдесят семь минут. Общее время вмешательства — два часа сорок три минуты. Миксома удалена полностью, единым блоком. Дефект перегородки ушит. Сердечная деятельность восстановлена, синусовый ритм, гемодинамика стабильна.

Тишина. Секунда. Две.

Потом Артём тихо присвистнул за своими мониторами. Зиновьева закрыла глаза и выдохнула — длинно, медленно, как выдыхают после задержки дыхания на глубине.

Семён, прижимавшийся к стене всю операцию, отлепился от неё и сделал шаг вперёд, и его лицо, бледное и мокрое от пота, расплылось в улыбке, которую не могла скрыть даже хирургическая маска: она была в глазах, в морщинках у висков, в том, как светились его зрачки.

Тарасов снял перчатки. Бросил их в контейнер. Посмотрел на меня поверх маски, и в его глазах, жёстких, военных, выразилось что-то, что Тарасов никогда не скажет вслух, потому что это не его стиль. Но я прочитал. «Хорошая операция». Два слова, которые у Тарасова стоят ордена.

Ордынская сидела на табурете у стены. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые всё ещё чуть подрагивали. Но она улыбалась. Тихо, про себя, одними уголками губ. Улыбка человека, который знает, что без него не получилось бы.

Раздевалка оперблока. Запах антисептика, хирургического мыла и усталости — если бы у усталости был запах, он пах бы именно так: хлоркой и тем особым кислым привкусом адреналина, который выделяется через поры после многочасового напряжения.

Я сидел на скамейке, привалившись спиной к шкафчику, и стягивал хирургическую шапочку. Волосы под ней были мокрыми, и прохладный воздух раздевалки приятно холодил разгорячённую кожу.

Руки лежали на коленях ладонями вверх, и я смотрел на них. Руки хирурга. Мои руки. Они не дрожали. Не сейчас. Дрожать они будут завтра, когда адреналин уйдёт и тело предъявит счёт за три часа предельной концентрации.

Дверь открылась, и вошёл Кормилин.

Он тоже снял шапочку и маску, и без них его лицо оказалось ещё более круглым и добродушным, чем казалось. Щёки покраснели от духоты операционной, очки запотели, и он протирал их полой хирургического костюма, щурясь, как крот на свету.

— Ну, — произнёс он, опускаясь на скамейку напротив, — давно я так не работал.

Он достал платок и промокнул лоб. Обстоятельно, не торопясь, как человек, который привык к ритуалам и не пропускает ни одного.

— Хорошая операция, — продолжил Кормилин, убирая платок. — Нет. Не хорошая. Отличная. Чистая, быстрая, с минимальной кровопотерей. Час семь на АИК при первичной миксомэктомии в клинике без кардиохирургического профиля — это, знаете ли, результат, о котором в Москве половина профессоров может только мечтать. И это не комплимент, Илья Григорьевич, — он поднял палец, — это констатация. Комплименты я не делаю, я перфузиолог. Мы оцениваем цифры.

Я кивнул, но промолчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что слова благодарности и удовлетворения застревали где-то на полпути, смешиваясь с тем, что благодарностью и удовлетворением не являлось.

Кормилин, впрочем, не нуждался в моих ответах. Он продолжал, рассуждая вслух, как рассуждают люди, привыкшие разговаривать с аппаратурой и не ожидающие ответа.

— У вас тут интересно, — сказал он, надевая очки и обводя взглядом раздевалку, будто раздевалка провинциальной больницы могла рассказать ему о клинике больше, чем операционная. — Нестандартно. Барон звал меня на разовую консультацию. Прилететь, подержать машину, улететь обратно. Но, пожалуй…

Он замолчал. Покрутил очки за дужку. Задумчиво.

— Пожалуй, я бы подумал о контракте. Постоянном.

Я посмотрел на него. Кормилин сидел на скамейке, плотный, невысокий, в мятом хирургическом костюме, с запотевшими очками и красными щеками, и выглядел при этом совершенно серьёзным.

— В столице скучно, — продолжил он, — это между нами, конечно, но в Институте я делаю двести тридцать операций в год, и каждая из них — по протоколу. Протокол написан в девяносто восьмом году, обновлён в две тысячи пятом, и с тех пор не менялся, потому что менять его некому и незачем, он работает. Но он скучный. Понимаете? Он правильный, безопасный, проверенный — и скучный. А у вас, Илья Григорьевич, — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидел то, что видел очень редко: профессиональный голод, — у вас живая работа. Биокинетик в операционной. Диагнозы, которые ставятся руками, а не протоколами. Аппарат, собранный из коробки за три часа, потому что другого нет. Я не любитель романтики, но если где-то в Империи делается то, чего нигде больше не делают, — мне хочется быть там.

Я молчал ещё несколько секунд. Потом сказал:

— Мне нужно поговорить со Штальбергом. Он здесь решает финансовые вопросы. Но если решение за мной — добро пожаловать.

Кормилин кивнул. Достал из кармана леденец. Клубничный на этот раз. Развернул, положил в рот. Хрустнул.

— Не торопитесь с ответом, — сказал он. — У вас и без меня есть о чём думать. Я слышал, у вас в клинике непростая обстановка. Комиссии, проверки, какие-то подковёрные игры. Разберитесь сначала с этим. Я подожду. Мне шестьдесят два года, и терпения у меня больше, чем у моего оксигенатора.

Он встал, кивнул мне и вышел, негромко хрустя леденцом.

Я остался один.

Сидел на скамейке в раздевалке, смотрел на закрывшуюся дверь и думал.

Радость. Гордость. Удовлетворение.

И пепел.

Потому что одного в моей команде не было. Одного маленького, ворчливого, невыносимого существа, которое в нормальные времена сидело бы у меня на плече и комментировало каждый шов. «Ну ты даёшь, двуногий! Красавчик! А ложечку-то как подвёл, а! Кинематограф, а не операция!»

И его комментарии раздражали бы, и я отвечал бы «заткнись, Фырк, я работаю», и он бы заткнулся на пять секунд, а потом снова начал, потому что Фырк не умеет молчать, это противоречит его природе.

Фырка не было.

Сколько уже прошло времени без него? Неделя? Больше? Меньше. Я уже сбился. Кажется прошла целая вечность.

Целая вечность тишины в голове, где раньше жил сварливый, тёплый, родной голос. Я склонил голову и закрыл глаза.

Милана спасена. Кормилин, возможно, останется. Операция — успех. Всё хорошо. Всё правильно. Всё так, как должно быть.

Но внутри, там, где должен был быть Фырк, — было пусто. И эта пустота не заполнялась ни победами, ни благодарностью, ни профессиональной гордостью. Она просто была. Тихая, ноющая, постоянная. Как фантомная боль в ампутированной конечности: руки нет, а болит.

Я открыл глаза. Посмотрел на свои