"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

провозгласил принц-приор, лицо которого скрывалось за ониксовой маской и полосатым бело-золотым немесом. «Александр был его сыном и наследником. Александр — император. А этот провинциал, — он указал на меня сверху вниз, — узурпатор!»

Его слова вызвали шквал криков. Воздух наполнился криками «убийца», «предатель» и «цезареубийца».

Но Никифор не сдался.

Возможно, он знал, что его жизнь потеряна. Он был единственным другом Вильгельма, его ближайшим доверенным лицом, его главным советником. Режим Александра не мог позволить ему жить. Или, возможно, он просто любил покойного императора. Своего брата. Свою тень. Свое второе я. Возможно, он не мог вынести, что наследие дорогого Вильгельма было так опорочено. Так уничтожено.

«Вы обмануты, лорд Теудас! Вильгельм был жив, когда я видел его в последний раз! Когда мы видели его в последний раз!» — зарычал Никифор голосом, громче, чем я когда-либо слышал от этого худого существа. «Он назначил лорда Марло своим преемником! Он приказал мне передать его кольца в руки Марло! Он приказал Марло сделать то, что тот сделал! Вильгельм намеревался остаться на Гододдине! Держать оборону против врага до последнего!»

Сила слов евнуха была такова, что собравшаяся там толпа содрогнулась. Как будто Великий Вильгельм стоял там, вернувшись к жизни — к здоровью, к полноте своих сил. Никифор был не очень похож на своего брата-клона. Гормональные различия, реальность его бесполой природы и эпигенетические изменения, вызванные этими различиями и различными стрессовыми факторами в их жизни, привели к тому, что они несколько отдалились друг от друга. Но хотя один был из электрума, а другой из красного золота, настоящее золото было в обоих, и в тот момент сияло в Никифоре.

«Он был в твоей власти, Алекс! На борту «Авроры»! — крикнул лорд-камергер. «Если он действительно мертв, то он умер в твоих руках! Убирайся с трона, негодяй!» Он толкнул одного из Стражей, стоявшего впереди, и направился к лестнице.

«Дядя Ники!» — позвала его Селена.

Теперь я задаюсь вопросом, знало ли это существо, что оно делало, были ли то, что казалось лихорадкой и яростью, на самом деле холодным расчетом. Местью. Это было возможно. Характер лорда—камергера был, пожалуй, даже холоднее, чем у императора. Если Вильгельм был человеком спокойным, то Никифор был ледником, ледяным монстром. Я видел его гнев, его подозрительность и раньше — много раз.

Но такого я еще не видел.

Страж дал отпор Никифору, и камергер удвоил усилия.

«Он погибнет!» — пронзительно вскрикнул Нима.

Другой Страж подошел ближе и ударил Никифора древком копья по колену. Селена задохнулась.

«Александр, хватит!» Закричал я, делая шаг вперед.

Но Никифор опустился на одно колено и ткнул пальцем в принца, своего племянника. Императора. «Ты убил его!» — воскликнул он. «Ты и твои проклятые священники! Марло — император по воле и праву, твой отец...»

Бах.

Выстрел, прогремевший над площадью, был похож на раскат грома, его раскат отразился от колоннады и арочных окон базилики генерал-губернатора. Он был настолько громким, что птицы, устроившиеся на ночлег высоко на Башне Морн, взлетели, а вороны закаркали в бесконечных сумерках. Оракул, сидящий на парапете, мог бы предсказать будущее по тому, полетели ли птицы на восток, к дню планеты, или на запад, к ночи, и таким образом понять, что только что произошло. Но если там, наверху, и был какой-то священник или ват, я никогда не слышал его предсказаний. Но я знал...

Я знал, что солнце садится, что птицы улетели в ночь.

Среди схоластов есть те, кто утверждает, что историю творит не человек, а природа. Эти же бесчувственные люди отрицают наличие у человека воли и придерживаются убеждения, что мы — животные, подчиняющиеся исключительно необходимости и химическим импульсам нашей крови. По их мнению, души не существует, а воля не свободна от влияния гормонов и генетической программы. История, по их словам, — это лишь запись этих безмолвных, слепых процессов.

Война. Голод. Чума. Наводнение. Пожар. Климат.

Эти люди — глупцы, бесчувственные кретины, которые отрицают свободу воли, чтобы оправдать свою собственную бездеятельность. Свой собственный порок. Эти силы влияют на историю, но настоящая история, самая правдивая история, заключается в реакции человека на эти силы. Ведь именно люди действуют. Выбирают действовать. И только люди.

Человек действовал тогда. Там. В тот момент.

Я так и не узнал имени солдата, застрелившего Никифора. Я никогда не видел его лица, не знал его истории. Откуда он был? Кто были его родители? Какие мысли пронеслись в его голове в тот момент, когда он нажал на курок?

Понял ли он когда-нибудь, что натворил?

Лицо Александра стало белым, как смерть.

Наступила ночь.

Настоящая ночь. Во всей галактике.

«Адриан...» — прошептала Селена с побледневшим лицом. «Ключи».

Я покачал головой, предостерегая ее.

Судьба Империи, галактики — судьба принцев — лежала тогда на плечах того безымянного Стража, того человека из ниоткуда, того человека, который нажал на курок. Хотя никто из присутствующих, кроме Селены и меня — и, возможно, Нимы, — не понимал этого, Солланская Империя пала.

Вильгельм, находясь в крайней ситуации, возложил судьбу констелляций палатинской крови на плечи своего друга, своего брата, своего раба. И эти плечи согнулись от выстрела. Я видел, как пуля пролетела в воздухе. Ее вещество растворилось в светящемся голубом тумане.

Высшая материя.

«Кто это сделал?» — спросил Александр, вскакивая на ноги. Ему было трудно двигаться в тяжелом плаще из самита и меха белого льва, но марсиане и Стражи расступились. «Кто его застрелил?»

Один Страж стоял в стороне, вытянув руку. «Я, Ваше Сиятельство».

Александр ударил его по лицу, закрытому шлемом. Страж пошатнулся, и когда не упал, Александр ударил его еще раз, и еще, и еще. Человек сдался, не смея сопротивляться. Грудь принца — грудь императора — судорожно поднималась, когда он оглянулся и посмотрел на ступени, по которым спустился. Его алый плащ волочился по камням позади него, подол был пропитан кровью Никифора. «Это был... мой дядя», — выдохнул он и приложил пальцы к своему горлу, словно проверяя пульс.

Он знал?

Он должен был знать. И все же в его поведении не было паники. Он прикоснулся к Травяному венку, поправил его на лбу. Его волосы отросли с тех пор, как я оставил его на Гододдине. Он посмотрел на меня с холодным, жестким, страдальческим выражением лица.

Затем вытащил меч, зажег его и без слов обрушил на человека, убившего Никифора — и все Империю. Человек закричал, но его адамантовая броня выдержала удар, так что Александр был