"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Они ничьи с весны. Бери, пока не стали чьими.

Потом её окликнул конюх — насчёт фонаря у задних ворот, который не горит третью ночь и которым давно пора бы заняться кому-нибудь при должности. Потом мальчишка с поварни — насчёт того, правда ли, что зимой запирают южную галерею, потому что если правда, то он проспорил. Айра ответила всем троим на ходу, и все трое остались довольны. Дело было не в ответах: спросили у кого следует — и ладно.

Никто ей не кланялся. Здесь окликали.

Смотрительница — это, оказывается, человек, у которого спрашивают, где лежит то, чего он в глаза не видел. И, что самое обидное, я знаю где.

К мастерской при кузне протоптали новую тропу — и вела она не к двери.

Дверь, вообще-то, никуда не делась. Стояла себе там, где двери стоят от сотворения мира: в стене, на петлях, с честной ручкой. Но Серак выстроил посреди мастерской свою раму — проём в никуда, брус в лапу, три ступени со свежими увечьями. И ходить через настоящую дверь сделалось как-то неловко. Первым это неудобство обнаружил ректор: зашёл, оглядел работу, а на выходе пригнул голову под новый косяк и вышел через раму. На дверь даже не поглядел. С того дня академия голосовала ногами.

Айра спустилась по лестнице в одну ногу шириной, увидела перед собой пустой проём посреди комнаты — и, разумеется, прошла в него — крюком, через полмастерской.

Ну а как иначе. Не через дверь же.

У кузнеца от этого страдала собственная дверь: с ней теперь только здоровались, проходя мимо. Кузнец высказывался на эту тему через день и всякий раз новыми словами. Слова его долетали приглушённо, сквозь стену, и от этого делались ещё выразительнее.

Внутри пахло, как всю последнюю неделю: стружкой, смолой и подгоревшим снизу горохом. Тай носила еду и грела её на горне — чем оскорбляла горн, кузнеца и, по мнению кузнеца, само дело.

Свои были в сборе.

Серак строгал у верстака, Тай раскладывала по мискам, Верен сидел на перевёрнутом ящике с дощечкой на коленях. Трое — вот и всё, что у неё было. Четвёртой она считала себя, и на этом счёт заканчивался.

Ним в мастерскую не ходила и не спрашивала, зачем ходят другие. Ним прислала мешок с войлоком и передала через Тай: войлока хватит, если не резать его как в прошлый раз. А если резать как в прошлый раз — не хватит ничего и никогда.

— Все? — спросила Айра.

— Все, — отозвалась Тай.

— Все, — подтвердил Верен, для верности покосившись на дощечку.

От задней стены, из-за рамы, донеслось спокойное:

— Все.

Арден сидел на низкой скамейке у стены и мотал бечёвку.

Обрезки валялись по мастерской с самого начала — под верстаком, в стружке, на подоконнике. Всякий раз, когда вязали новые хваты, старое летело на пол, а подобрать руки не доходили. Теперь на скамейке лежали три ровных мотка, четвёртый набирался у него в пальцах. И пол был чист.

Мимо него Айра прошла дважды — к верстаку и обратно за стружкой. Оба раза его там не было.

— Долго ты тут?

— С обеда. — Арден дотянул виток и прижал большим пальцем. — Хорошо у вас. Тихо.

Возразить было нечего: тише в мастерской не было никого, потому его и не находили. Мотки к утру, поди, примут за свои: Серак решит, что смотал сам, и не вспомнит когда.

Айра села на край верстака, сдвинув стружку.

— Докладывайте. Неделю я вас не видела — рассказывайте, чем занимались, пока смотрительница смотрела в другую сторону.

Оказалось, занимались.

Первым отчитался Верен — он всегда отчитывался первым. У него было записано, а кто записал, тот и прав.

— Прогонов за неделю — по два в день, — начал он, водя грифелем по строкам. — Утренние и вечерние. Со среды — только утренние, вечерние отменены распоряжением адептки Тай. Помех отмечено три. Скрип на второй ступени — устранён. Зацеп левым верхним хватом о косяк — устранён Сераком. Сквозняк из-под порога — не устранён, но учтён. — Он поднял палец. — И отдельная графа.

— «Уронили»?

— «Уронили», — с достоинством подтвердил Верен. — Заполняется.

— Часто?

— Ровно. — Вот тут в его голосе прорезалась настоящая гордость, та самая, за которую его хотелось то ли обнять, то ли стукнуть той же дощечкой. — Ровно один раз за прогон. Каждый прогон, без исключений и без пропусков. Я, признаться, начал следить не за тем, роняем ли мы, а за тем, роняем ли мы согласно графику. Это, если вдуматься, почти порядок.

— Это, если вдуматься, почти катастрофа.

— Порядок в катастрофе, — не смутился Верен, — тоже порядок.

— Вечерние отменила я, — не стала отпираться Тай.

— Почему?

— Потому что дуб к ночи набирает. — Тай объявила это тоном, каким объясняют, что вода мокрая. — Вечером дверь тяжелее, чем утром. Не намного. Но если мы каждый вечер таскаем то, что потяжелее, — мы каждый вечер врём себе, что нам легко.

— А если наоборот? — предложила Айра. — Готовиться на тяжёлом, а нести лёгкое?

— Нести-то мы будем не дверь, — отрезала Тай.

В мастерской стало на полтона тише. Рубанок у верстака прошёлся по брусу, которому это было совершенно ни к чему.

Серак не отчитывался. Серак показал.

Он отложил рубанок, подошёл к раме и постучал костяшкой по нижней ступени. Ступень была выбита, вырублена и выщерблена сверх всякой меры.

— Выбоин теперь три.

— На настоящей одна.

— На настоящей одна, — согласился Серак, — которую я знаю. Про другие две мне никто ничего не говорил. — Он провёл ладонью по свежей ране в дереве и остался недоволен собой, как оставался всегда. — Пусть нога привыкает к худшему. Придём — окажется лучше, чем привыкли. Это единственный вид подарка, который я умею делать.

— Он ещё и соли на порог сыпал, — наябедничала Тай. — Чтоб скользило.

— Камень там стёртый, — коротко объяснил Серак. — По такому нога едет, даже когда сухо.

Дверь наверху скрипнула, и по лестнице спустился Юст — на ночном обходе, с фонарём и тетрадкой под локтем.

Юста в это дело не звали. Юст зашёл сам. У него были обход, устав и убеждение, что кто-то же должен.

— Мастерская, — объявил он с