Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Демидов. Член Гильдии, уважаемый маг, владелец поместья под Владимиром. Человек, которого я знал лично. И этот человек держал в подвале десятки духов-хранителей и вытягивал из них жизнь по капле. Не сам — через Архивариуса. Или для Архивариуса. Или он и был Архивариусом.

Магический реактор. Резервуар Искры. Оружие? Инструмент? Топливо для чего-то, о чём я не хотел думать, но должен был?

Я постучал пальцами по столу. Ритмично, как метроном. Привычка, которая помогала думать.

— Значит, так, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я ожидал. — Будем относиться к этому как к редкой хронической патологии. Призрачным стать не можешь — значит, живёшь так. Искры нет — будем искать, есть ли способ вернуть. Пока — симптоматическая терапия. Есть регулярно, пить достаточно, беречь швы. В лоток ходить научим.

— В лоток⁈ — Фырк подпрыгнул. — Я — дух-хранитель и в лоток⁈

— В лоток, — подтвердил я. — Или на газету. Третьего варианта анатомия не предусматривает.

Фырк открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на Ворона в поисках поддержки. Ворон отвернулся к стене с видом существа, которое к данной дискуссии не имеет ни малейшего отношения.

— Илья, — голос Вероники раздался из кресла. — Это же безумие…

Я повернулся к ней.

— Это наша новая реальность, Ника, — сказал я. — И с этой реальностью мне сейчас ехать в столицу. Серебряный должен это увидеть. Ворона с его браслетом, Фырка с его материализацией, и всё, что они знают о Демидове. Это наши главные улики. Против Демидова. Против Архивариуса. Против всей этой гнили, которая четыре месяца держала в клетках тех, кто веками охранял людей.

Я замолчал. В тишине все смотрели на меня и понимали, что другого выхода нет.

Через полчаса обсуждений мы вышли на крыльцо — я, Вероника и Фырк, который сидел у меня за пазухой, высунув наружу только нос, который принюхивался к февральскому воздуху.

Раньше он не чувствовал холода. Раньше ветер проходил сквозь него, как сквозь дым. Сейчас Фырк вжимался в мою грудь, и я ощущал, как его маленькое тело подрагивает — мелкой, частой дрожью, от которой зверьков спасает только чужое тепло.

Двор Диагностического центра выглядел иначе, чем обычно. Дежурные фонари заливали асфальт жёлтым светом, и в этом свете, шурша шипованной резиной по ледяной корке, вкатывались два автомобиля.

Два массивных чёрных внедорожника с тонированными стёклами, низкой посадкой и тспецифической угловатостью корпуса, которая говорит о бронировании лучше любых табличек.

Тяжёлые, приземистые, с широкой колёсной базой и решётками радиаторов, за которыми угадывались моторы, способные разогнать эту броню до скоростей, при которых обычные машины начинают дрожать.

Личный конвой Серебряного.

Первый внедорожник остановился у крыльца. Водительская дверь открылась, и из салона тяжело выбрался Рогов.

За двенадцать часов, прошедших с нашего разговора в ординаторской, он изменился. Не к лучшему. Левый глаз закрывала повязка с пластырем, и это придавало его лицу пиратскую асимметрию.

Но двигался он резко, собранно.

Рогов кивнул мне. Подтверждение: транспорт готов, маршрут проложен, люди на местах.

Началась погрузка.

Ворона вынесли первым. Завёрнутого в плед, уложенного в переносную коробку, которую Ордынская обложила полотенцами для мягкости. Птица не проснулась. Или сделала вид, что не проснулась, потому что Ворон принадлежал к тому типу существ, которые предпочитают переживать унизительные моменты с закрытыми глазами. Его аккуратно поместили на заднее сиденье первого внедорожника, закрепили ремнями.

Потом — Величко. Каталку вывезли из приёмника двое санитаров, и она загрохотала по пандусу, подпрыгивая на стыках. Леопольд Константинович лежал неподвижно, бледный, с портативным монитором, пристёгнутым к боковине каталки, и капельницей, раскачивающейся на телескопической стойке.

Транспортный режим — я проверил давление стабильно, плазмаферез завершён, белок в допустимых границах.

Семён бежал рядом. Перебинтованные руки проверяли крепления — каждый зажим, каждый ремень, каждое соединение трубки с катетером. Суетливо, с избыточной тщательностью, которая выдаёт человека, не способного контролировать ситуацию в целом и потому вцепившегося в детали.

— Семён, — сказал я.

Он поднял голову. Глаза красные, щёки впалые. Двое суток без нормального сна. Но стоял.

— Дядя стабилен. Плазмаферез мы сделали, в Москве его долечат. Ты остаёшься. Возвращайся в палаты.

Семён открыл рот — я видел, как в нём поднимается протест, как слова «я поеду с ним» формируются за сжатыми губами. Но протест не вырвался.

Семён посмотрел на каталку, на дядю, на меня, и что-то в его лице переключилось. Принятие.

— Береги его, шеф, — сказал Семён. Тихо. Так говорят люди, которые доверяют.

— Сберегу, — ответил я.

Каталку загрузили во второй внедорожник. Там уже сидел боец конвоя. Он принял капельницу, закрепил стойку в специальном пазу. Профессионал, сразу видно. Не первая транспортировка.

Я отвёл Веронику в сторону.

— Обещай мне, — сказала Вероника.

Её руки поправляли воротник моей куртки. Ненужный жест — воротник и так стоял. Но руки нуждались в занятии, потому что если бы они были свободны, они бы дрожали, и мы оба это знали.

— Не лезь на рожон, — голос дрогнул, но удержался. — Ты лекарь, Илья, а не инквизитор. Пусть Серебряный сам разбирается со своими шпионами и засадами. Ты лечишь людей, а не ловишь преступников. Пожалуйста.

Я смотрел ей в глаза. С влажным блеском, который она не позволяла превратиться в слёзы. Вероника Орлова не плакала при прощаниях. Она плакала потом, одна, когда никто не видел.

Я знал это. Она знала, что я знаю. И мы оба делали вид, что не знаем.

— Они пришли за моими пациентами и моим фамильяром, Ника, — сказал я. — Это больше не юрисдикция Серебряного. Это моя территория. Но я обещаю вернуться. У нас дом, помнишь? Я ещё не выбрал диван.

Она фыркнула. Коротко, по-фырковски, и я подумал, что они бы поладили. Оба фыркали, когда не хотели плакать.

— Выбрал, — сказала Вероника. — Я уже выбрала. Без тебя. Кожаный, тёмно-зелёный, с подушками. Натуральная кожа, не экологическая, чтобы твой грызун не скандалил.

— Он не грызун.

— Я знаю. Но мне нужно время привыкнуть к тому, что у моего парня на плече сидит говорящий бурундук в кедах, который критикует мой вкус в мебели. Дай мне хотя бы неделю.

Я обнял её.

Крепко, обеими руками, прижав к себе так, что Фырк за пазухой недовольно пискнул — его сплющило между моей грудью и Вероникиной курткой.

Она обняла в ответ, и её руки на моей