Резонанс 1-11 - Павел Николаевич Корнев

— А со мной что?

— Первый раз тебя зацепило на первом витке. — Острый, выкрашенный розовым ноготок Лизаветы Наумовна легонько кольнул чуть ниже правого виска. — И твоя природная чувствительность не имеет к этому никакого отношения, явно просматривается внешнее воздействие. Инициации не случилось, но ты соприкоснулся с энергетическим полем, пошла затяжка.

Я посмотрел в зеркало и невольно скривился. От глаза серые разводы спускались по шее к правой ключице и плавно заворачивали к сердцу, чтобы от него уйти к печени, сконцентрироваться у пупка и дать отросток к бедру.

— К идеальной форме твой канал привести не получится при всём желании, но и оставлять его в таком виде точно нельзя. Искривление и размытость порождают турбулентность входящего потока и проблемы с фокусировкой исходящего.

— А что-то вообще можно сделать? — с надеждой спросил я.

Лизавета Наумовна расстегнула застёжку золотого браслета и стянула его с тонкого запястья, после указала на кушетку.

— «Что-то» можно сделать всегда. Но ни верхнюю часть проекции, ни отросток от девятого до десятого витка трогать не возьмусь — просто не представляю, чем это может обернуться. А вот центральную часть канала привести в порядок, пожалуй, всё же реально. Чудес не обещаю, но хоть зачёты сдашь, не отчислят за неуспеваемость.

Дамочка закатала рукава белого халата, положила левую ладонь на мою ключицу, а в правой зажала химический карандаш, помусолила его грифель и попросила:

— На вдохе втягивай сверхэнергию. Давай!

Я выполнил распоряжение, ощутил тёплую волну, и сразу — холодом протянулась по коже карандашная отметка. Так дальше и пошло, буквально: дышите — не дышите. Лёгкое покалывание и жжение почти не беспокоили, да и линии на коже зудели только при отрисовке; сбиваться в самом конце обследования начал совсем по другой причине. Сначала Лизавета Наумовна до предела сдвинула вниз простынку, а затем её ладошка и вовсе сместилась от пупка к паховой складке. Не могу сказать, будто приток крови к известному месту придал мне вид откровенно непотребный, но и незамеченными эти метаморфозы не остались.

— На правах лечащего врача настоятельно рекомендую завести девушку, — заявила дамочка, завершив разметку.

Я покраснел как варёный рак и через силу выдавил из себя:

— У меня есть девушка…

— Тогда и вовсе непонятна столь бурная реакция на прикосновение посторонней взрослой женщины.

Тут уж я не удержался и фыркнул.

— Скажете тоже — бурная! Да и какая тут ещё реакция может быть? Живой же человек, не машина железная!

Выдав сию сентенцию, я напрягся в ожидании резкой отповеди, но Лизавета Наумовна только рассмеялась. Её грудь заколыхалась под белым халатом, и сохранять показную невозмутимость стало совсем уж невмоготу; ладно хоть простынку на место вернули.

— Ох, Петя, насмешил! Но знаешь, начни ты уверять, что я никакая не взрослая женщина, а вполне ещё юная девица, мигом вылетел бы за дверь! — Дамочка отсмеялась, вытерла выступившие в уголках глаз слезинки и потребовала: — Переворачивайся на живот!

Со спиной она закончила куда быстрее, но одним только карандашным наброском дело не ограничилось, дальше меня начали расписывать тушью. Расписывать — в прямом смысле этого слова: разные линии и зоны закрашивались разными цветами, так что в итоге получился жгут из синих, зелёных, красных и чёрных прожилок, где преобладали два последних оттенка, при этом алыми выделялись отдельные тонкие нити, а чернел общий фон. Синева же присутствовала преимущественно в окантовке, зелень доминировала на переходе от ключицы к сердцу и в районе пупка — то есть строго по центру тела и больше нигде.

Припухшая кожа чесалась и зудела, но болезненными эти ощущения счесть было всё же нельзя, обеспокоило меня совсем другое.

— А это надолго?

Лизавета Наумовна приложила палец к одной из последних линий и сказала:

— Подожди минут пять, сейчас краска подсохнет, и можно будет одеваться. На сегодня всё.

— Да нет, рисунок долго теперь нужен будет?

— Месяц, два, три — кто знает? — беспечно пожала плечами дамочка.

— А мыться как?!

— Ах, вот ты о чём! Не беспокойся, этот состав постараешься — не ототрёшь. Но мочалку я бы использовать всё же не рекомендовала.

— Спасибо. Понял.

Лизавета Наумовна немного помолчала, затем попросила:

— Расскажешь, как зачёт по фокусировке энергии сдать умудрился? Право слово, теряюсь в догадках. Если не секрет, конечно.

Секрета тут никакого не было, и я объяснил, что стабилизирую энергию, закручивая её волчком.

— Ага! — мигом ухватила дамочка суть. — Гасишь колебания обратным движением? Интересно, очень интересно. Стоит учесть. И вот ещё — постарайся на протяжении дня удерживать внутренний потенциал хотя бы в десятую часть от максимума. Это упростит терапию.

— Хорошо, — пообещал я без всякой уверенности.

— Всё, можешь одеваться. Жду завтра в шесть.

— Ох… У меня тренировка до четверти девятого.

Лизавета Наумовна обречённо вздохнула.

— Хорошо, тогда в девять. Ну, Макар Демидович…

Последнюю фразу она оставила незаконченной и принялась что-то писать, а я ещё немного полежал на кушетке, потом отправился одеваться. Когда покинул процедурную, помимо списка необходимых для терапии медикаментозных средств и распоряжения на вахту о допуске в здание в вечернее время мне вручили ещё и направление в пятый кабинет для оценки способностей к ясновиденью.

Я был уверен, что это всё пустая трата времени, которого и так катастрофически ни на что не хватало, но стенать и плакаться по этому поводу не стал. Порадовался уже тому, что для приведения в порядок энергетического канала не требовался пресловутый «спецпрепарат», да и выкупать лекарства за собственный счёт тоже не возникло нужды: перечень следовало сдать отвечавшей за отпуск медикаментов старшей сестре.

В итоге из госпиталя я вышел окончательно сбитым с толку. С одной стороны — всего так и распирало от воодушевления, с другой — не оставляло ощущение нереальности происходящего. Опять же, результат терапии был отнюдь не гарантирован, да и всяких разных проблем накопилось — никак не разгрести.

Выписанное доцентом освобождение на тренировочный процесс не распространялось, и второй день подряд вечернее занятие с десантниками я пропускать не рискнул, хоть и был соблазн отправиться не на спортивную площадку, а в библиотеку или даже в библиотечный буфет, где подавали на удивление ароматный чёрный чай, да и выпечка была весьма неплоха.

В итоге проявил силу воли и ничуть об этом не пожалел, поскольку прапорщик оставил основную группу на попечение Ивана Воронца, а всех операторов погнал на полигон, где те должны были постигать премудрости энергетических противостояний. Ну и меня с собой прихватил, чему я только порадовался — сегодня не чувствовал в себе сил боксировать со старшиной, который превосходил меня в рукопашном бое