Служба продолжается - Вильгельм

ответу и не пытался подняться. Он хотел узнать фамилию матроса, который выносил колокол из-под обвала. Чирков, ответил Сомов, уже на смене; распоряжение о его отдыхе готово. Гребнев долго смотрел в ту сторону, откуда доносились негромкие удары колокола, и словно проверял, что между двумя разговорами не потерялся этот человек. Потом спросил, с кем теперь обсудят два действующих магических поста. Ему назвали Гурова и Сомова, добавили, что решение о сменах уже принято. Он не искал повода забрать командование из больничной койки. После долгой паузы сказал: «Берег удержан». Бельская попросила его больше не говорить; Сомов вынес слова как короткую сводку, а не поздний боевой приказ.

Глава 30. "После шторма"

Соловки, 5 ноября 1890 года

Андрей проснулся не от орудий. Снаружи во дворе стучали молотком по доскам. Звук был обычным, неровным: плотник промахивался по гвоздю, ругался и начинал снова. В первые минуты это казалось более странным, чем белый свет. Он лежал на боку, на руке след от врачебной повязки, у кровати глиняная кружка. Когда попытался приподняться, сердце дало короткий лишний удар, будто напомнило о невыплаченном долге.

Елагина увидела его глаза и позвала Бельскую без суеты. Доктор спросила день и место. Андрей ответил местом, а о дне сказал, что ночью было третье ноября. Ему объяснили: прошло двое суток, просыпался коротко, снова засыпал, иногда разговаривал не с тем человеком, который стоял рядом. Ни видений будущего, ни признака большой новой магии из этих разговоров не делали. Его тело пережило краткий сознательный форсаж и внешний отклик с повреждённым сердечным ритмом. Теперь раны заживали медленно, а прежняя уверенность в том, что внутренний контур «растёт», не отвечала, что именно в нём осталось целым.

— Где Карпов? — спросил Андрей.

— В соседней комнате, ругается на собственную повязку.

— Гребнев?

— Жив. Оперирован. Сможет встать не скоро.

О двух пропавших он спросил следом. Зотов и Поспелов лежали под наблюдением; Макар Бобров тоже найден. Беликов после пореза всё ещё не брал в руку тяжёлое. Егоров, Нестеров и Климов не могли оказаться среди тех, кому стало лучше. Доктор произнесла их имена без паузы, которую иногда делают перед тяжёлой правдой, будто она подождёт другого утра. Андрей закрыл глаза и впервые не пытался вспомнить, какой его приказ мог бы отменить каждую смерть. Их нельзя было вычеркнуть из случившегося, даже если о береговом бое говорили «удержали».

Вошёл Сомов с листом сводки. На нём было достаточно подписей, чтобы Андрей не получил историю из одного голоса. Большой организм потерял опору у берега, часть его массы уничтожили орудия, часть ушла через белый пролёт; непрерывного тела у гавани не наблюдают. Две стационарные магические опоры работают в ограниченном режиме. Нижнее питание комплекса не исчезло. Внешняя трещина слаба по амплитуде, но устойчивее прежнего; природу её изменения Тучкова ещё проверяет. Детей вывели за верхнюю дорогу, из гражданских в последней фазе никого не потеряли. В лазарет доставили раненых, некоторые по-прежнему требовали изоляции от белого вещества.

— Я не закрыл её, — сказал Андрей, увидев строку о трещине.

— Не вы открывали её один, — ответил Сомов. — И не вы один удерживали берег.

Это не было успокоением человека в обиде. Капитан рассказывал, кто отвечал за второй залп, кто дождался выхода гражданских, кто разорвал вспомогательную линию после попадания, кто не снял вторую опору с больничной дороги. Когда Андрей сказал, что помнит только руку Тучковой у рамки и собственное падение, Сомов не объявил его память неправильной. В лихорадке она сохранила то, что было рядом. Остальное произошло без его зрения и не стало оттого менее настоящим.

Бельская забрала сводку, чтобы пациент перестал искать в ней дополнительные задачи. Несколько недель никакого приближения к открытым контурам, никакого повторения форсажа, ежедневное наблюдение за ритмом; сроки она сформулирует после осмотра, а не сейчас из раздражения. Андрей спросил, есть ли хотя бы один показатель, который стал лучше. Сон продолжился два часа без приступа, ответила она. Он хотел пошутить, но не нашёл силы. Доктор посчитала это тоже неплохим знаком: иногда молчание опытного спорщика экономит врачам больше труда, чем новый инструмент.

За дверью стучал тот же плотник. Теперь Андрей вспомнил его голос — Гришин. Они меняли доски на школьном мостике и проверяли старые петли ворот. Утром пятого ноября это была не подготовка к празднику после победы. Людям требовалось ходить к печи, носить воду, возвращать детей в комнаты, даже пока берег оставался опасным. Когда потом Сомов назвал сухую дорогу номером три, Андрей представил не цифру, а Гришина с молотком, который дважды промахнулся и всё-таки вбил гвоздь.

* * *

На следующий день отпевали тех, кого удалось подготовить к погребению после боя. Отец Николай заранее пришёл к Бельской спросить, кто может стоять у службы, а кому лучше остаться возле тёплой печи. Карпова он не пытался привести силой: боцман явился сам, с рукой на перевязи. Гребнев ещё не мог выйти из лазарета; его имя стояло в списке живых, в отличие от Нестерова, Климова и Егорова. Последнего привезли с батареи в закрытом гробу. Некоторые их родные находились далеко и пока знали лишь полученное извещение. Писарь оставил возле каждого имени место для ответа семьи, не выдавая отсутствие родственников на острове за отсутствие тех, кто будет по ним плакать.

Андрея привели медленно, с разрешения врача на короткое время. Он стоял позади моряков и не подгонял молитву под своё отношение к вере и государству. В старом мире ему случалось креститься перед боем, спорить о церкви и всё равно держать за руку человека, для которого молитва была единственным способом пережить ночь. Здесь он слушал слова священника как слова людей, хоронивших своих. На имени Савелия у Карпова дрогнула рука. Андрей не повернулся посмотреть, плачет ли тот. Позднее они поговорят без чужих глаз и без обязательного правильного ответа.

Для Климова на службе приготовили чистую телеграфную ленту. Ростовцев не положил в гроб улику; взял новую, пустую, как знак того, что работу покойного помнят отдельно от расследования убийства. За стеной храма на мгновение хлопнул ветер, и молодой связист вздрогнул: ночное шипение линии ещё возвращалось ему в самых обычных звуках. Ярославцев, стоявший рядом, предложил после службы отвезти вещи матери Климова только после того, как следователь отберёт нужные копии. Ростовцев ответил, что сам проверит, чтобы личные письма не остались в папке дела на годы. Он не получил от этого права назвать расследование завершённым.

Егорову Игнатьев положил на гроб не снаряд и не