Служба продолжается - Вильгельм

у дальнего сухого окна, где дым не шёл к палатам. Табак был из того мира, в котором он покупал его, не думая о границах времени. Несколько затяжек не вернули ему ни погибшую роту, ни дорогу домой; дым привычно обжёг горло и растворился над северным двором. Раньше он считал, что оставит последнюю такую вещь на день возвращения. Теперь понимал, что неизвестно, настанет ли тот день и не следует ли хранить каждую мелочь как заложника несбыточной надежды. Он затушил сигарету в металлической чашке, собрал окурок и не выбросил его на чистый снег: здесь чужая фабричная бумага всё ещё могла стать уликой чьего-то неосторожного вечера.

* * *

В середине ноября с материка пришла записка от Дарьи Нестеровой. Она не благодарила за письма и не просила рассказать о подвиге. Спросила, правда ли муж перед смертью успел увидеть имя сына в карманной бумажке, которую носил при себе. Карпов позвал Бельскую, и вдвоём они сверили опись вещей. Бумажка была: простой лист с детским рисунком корабля, на обороте неразборчивыми буквами написано «Митя». Не было уверенности, что Савелий видел её в последние минуты, поэтому Карпов не стал строить для Дарьи красивую сцену прощания, которой никто не наблюдал. Ответил, что рисунок был с ним, сохранён, будет передан ей отдельно от следственного дела. Андрей прочёл письмо по просьбе боцмана и не нашёл слова, которое улучшило бы его правдивость.

Другой конверт касался Егорова. Жена просила объяснить, почему изменили защиту подающего после гибели мужа, а до неё не поставили тот же щит. Игнатьев вместе с Зябликовым разобрали старые ведомости: раньше щит у такого угла мешал доступу к затвору и его снимали на время заряжания; после боя мастер подобрал другой крепёж. В письме назвали это причиной, не оправданием. Если бы рассказать ей, что всё произошло «по законам войны», вопрос о конкретном железе исчез бы из ответа, а с ним — возможность исправлять порядок для живых. Жена не обязана была простить старую ошибку за новую конструкцию. Отправили ей чертёж щита вместе с именами людей, готовых подтвердить обстоятельства.

Митю Андрей не видел. Он знал о нём из рисунка и из тревоги Карпова, как сказать мальчику, что отец теперь существует для других только в прошлом времени. Андрей сам давно потерял людей из своего мира, которых не мог ни похоронить здесь, ни защитить ответным письмом. После разговора о двух конвертах он попросил Черкасского уточнить, позволят ли ему отправить собственное сообщение домой через любую надёжную связь, если такая когда-нибудь найдётся. Чиновник не превратил этот вопрос в обещание открыть проход. Сказал, что сохранит адреса и слова Андрея отдельно от рапортов о его оружии, а возможность доставки оценят честно, когда появится хоть один проверенный путь. Это было мало и всё же не ничто.

На причале Гришин примерял новую доску к сходням судна, которое собирались готовить к дороге на юг. Рыжов остановился у него с верёвкой и рассказал, что у старого водомера уже три дня не появлялось ни одного нового существа; колебание пластины, однако, продолжается. Плотник попросил не говорить об этом слишком громко перед людьми, которые решили, что опасный камень теперь вернули строительной артели. Рыжов ответил, что надёжная работа начинается с того, чтобы не путать три дня без события с окончательной победой. Они укрепили сходни при обычном ветре и оставили колышек с меткой там, где волна могла коснуться железа раньше срока.

Андрей дошёл до причала лишь на короткую прогулку с разрешения Бельской. Карпов показал ему место на борту, где сухо и нет лестницы, требующей держаться обеими руками. «Отслужили вы здесь свою часть», — сказал боцман. Андрей хотел ответить, что службу нельзя делить берегом и судном, но услышал в его словах другую заботу: корабль готовили для человека, которого не планировали испытать в очередной раз на выносливость. В штабе Сомов назначил сопровождение не как конвой военнопленного, а как охрану секретных документов и медико-служебный порядок. Разница существовала на бумаге и должна была сохраниться на палубе, где меньше свидетелей спорного приказа.

За день до намеченной дороги Андрей попытался написать брату и сестре. Слова «я жив» нельзя было отправить по почте этого мира, а писать воображаемое «скоро увидимся» означало обманывать людей, даже если они не получат лист. Он написал, где находится, кого встретил и что о пути домой пока не знает. Не стал пересказывать обстоятельства гибели товарищей на «Рубеже», потому что сам ещё не имел способа их проверить. Лист сложил в конверт без адреса и отдал Черкасскому только на хранение, при двух свидетелях указав: не вскрывать ради сведений об оружии. Возможно, конверт останется с ним навсегда. Всё же для Андрея было важно разделить бумаги государству и слова своим людям, ещё до того, как появится дорога между мирами.

Вечером перед отъездом, который всё ещё зависел от моря и врача, Андрей прошёл по знакомому сухому коридору до двери штаба. За ней Чирков передавал смену по новой карте; Ростовцев спорил с дежурным, каким карандашом лучше отмечать время, если чернила на холоде густеют. Из кухни доносились шаги людей с котлом. Никто не вышел строем попрощаться с необычным специалистом, и это оказалось правильнее всякого построения. У каждого здесь была работа, которая продолжится, если он исчезнет за горизонтом. Он постоял у стены, пока сердечный ритм снова не стал ровным, и пошёл к Черкасскому за папкой.

В папке лежало окончательное разрешение Бельской на короткую морскую дорогу с условиями наблюдения, список вещей, подписанный Андреем, и копия распоряжения, по которому любой начальник сопровождения обязан обращаться с ним как с человеком без военного чина, но с правом на лечение и собственное свидетельство. Это была скудная защита на расстоянии в тысячи вёрст, однако составили её те, кто недавно научился слышать ответ с другого конца берега. Черкасский предложил прочесть лист ещё раз. Андрей обнаружил одну ошибку в отчестве Поспелова среди приложенных показаний, попросил исправить перед сдачей и не смутился, что государственный путь начинается с чужой мелкой буквы.

— Вы уверены, что хотите ехать? — спросил Черкасский, когда писарь вышел.

— Нет, — сказал Андрей. — Вы ведь спрашиваете не уверенность. Я выбираю ехать, пока могу спорить с вами вслух, а не с листом, на котором меня уже объяснили.

Он не назвал выбор окончательным смыслом новой жизни. Петербург обещал вопросы посложнее северной географии; часть людей на острове останется против закрытой двери, даже если её сегодня не шевелит вода. Черкасский ответил, что до отплытия ничего