Служба продолжается - Вильгельм

раненых места на ближайшем обратном рейсе. Андрей спросил, согласовала ли Бельская дорогу. Согласовала с условиями, сообщил Ростовцев, и тут же смутился, услышав в собственном голосе знакомую Андрееву привычку начинать с самого важного. Потом попросил разрешения писать ему в Петербург. Не через доклады начальству, а обычными письмами о том, как будут менять порядок учений и сколько ещё людей ругается на новые карточки «Вид. Место. Время».

— Пиши и про тех, кто ругается, — ответил Андрей. — Иначе я решу, что вы их всех выгнали.

— Тех, кто ругается, больше всего. Даже Игнатьев сказал, что строка «время» слишком узкая.

— Значит, расширьте строку.

Ростовцев засмеялся и вытащил из кармана лист с адресом для ответов. Внизу было приписано: «Передать через Канцелярию, лично, если дадут». Андрей убрал его рядом с запиской Гребнева, не под расписку и не в дело. Молодой мичман видел разницу и больше не просил разрешений на этот разговор.

Оболенский подошёл последним из тех, кого ждали. Его плечо оставалось стянутым повязкой, поэтому рукопожатие вышло коротким и осторожным. Лейтенант не говорил, что они стали друзьями после берега, и Андрей не потребовал такого признания. На столе у Оболенского лежали исправленные схемы подхода к сухой камере, показания сапёров и имена матросов, которых нельзя было уместить в одном рапорте. На причале он только сказал, что при следующем обсуждении неизвестной угрозы сначала попросит безопасный выход, а уже потом доложит начальству своё мнение о способе разведки.

— Я тоже сперва выясню, кто командует, — ответил Андрей.

— Придётся обоим учиться.

За Оболенским стояла Варвара Тучкова. Она не участвовала в последнем обходе вещей и не хотела, чтобы Андрей оставил за неё слово в государственной папке. Принесла узкую бумажную полоску с двумя кривыми: отклик борозды за последние трое суток. У одной черты было подписано «штиль», у другой — «прилив». Разница сохранялась даже там, где люди давно отключили опасный узел. Тучкова просила передать коллегам не красивый рисунок, а цифры наблюдений с оговорками и описанием повреждённых приборов. Андрей пообещал не заменять её подпись своей памятью.

— Я пришлю вам свои результаты, когда мы сможем их измерить, — сказала она.

— Если сможем?

— Тогда пришлю, где не смогли.

Она спрятала полоску в его папку поверх собственной копии, чтобы ни один писарь не принял её за пропавшую ведомость. Андрей хотел спросить, не страшно ли ей оставаться возле берега, который всё ещё белел за створом. Но это означало бы считать свою поездку смелой, а её работу — ожиданием беды. Он спросил, получил ли Шахов новый график смен. Получил, ответила она; спорил со временем отдыха, потом сам принёс исправленные часы. Когда Тучкова ушла к приборной, Андрей смотрел ей вслед, пока не скрылось пальто, а потом повернулся к сходням. Их дороги расходились не потому, что один из них должен был забыть происходившее здесь.

На берегу показался Сомов. Он поднял руку лоцману: от водомера пришла вторая запись, отклонение не увеличилось, внешний проход проверен с обоих береговых знаков. Судно получило разрешение выходить. Лыткин отпустил сходни только после того, как Андрей ступил на площадку под прикрытием матроса. Черкасский взошёл следом и сразу ушёл к столу с бумагами. У причала не было строя и оркестра. Плотник Гришин шёл к своей недоделанной двери; Аглая Журавлёва гнала учеников от луж, потому что начинались занятия; у батареи заменяли разболтанную скобу. Из тех, кого Андрей знал по именам, кто-то нашёл минуту прийти, а кто-то держал берег и потому не мог.

Пароход медленно вышел из внутренней гавани. Доски пристани перестали дрожать от его машин. Андрей остался под навесом, как предписала Бельская, пока миновали белый участок воды; наружу его выпустил врачебный помощник только после лоцманского сигнала. На самом дальнем буе висела новая отметка. Рыжов писал, что белый край не захватил весь пролив, но из этого нельзя заключать, будто он умер. Андрей различил над камнями тонкий свет и не стал пересчитывать в уме, сколько людей потребуется, чтобы однажды его убрать. Сомов, Гуров, Тучкова и остальные уже работали над тем, что знали. Его присутствие было нужно не в каждой их смене.

К обеду остров превратился в тёмную неровность. На палубе Андрей встретил кока Луку Демидовича Ведерникова, который пытался приладить к котлу крышку чужого размера. Ведерников предложил ему горячего бульона и на всякий случай спросил, не запрещена ли этому пассажиру соль. В списке врача было написано другое. Андрей показал строку и получил бульон без обычной щедрой горсти. Повар пообещал пожаловаться на лазаретную власть капитану, но поставил рядом кусок хлеба и проследил, чтобы гость сел. В этой заботе не было знания о переходах между мирами; ей хватало человека, которого качало при каждом повороте судна.

Вечером Черкасский вышел из каюты с тремя письмами для столицы и сел напротив Андрея. Порядок дороги ещё мог измениться из-за погоды. В Архангельске ожидал следующий врач, затем их должны были провести по утверждённому маршруту на юг. Чиновник изложил это как последовательность обязанностей и оставил в конце место для вопросов. Андрей спросил, когда он увидит документы о собственном положении, а не только перечень тех, кто вправе наблюдать за ним. Черкасский ответил: первые бумаги привезут к месту остановки, и Андрей получит копию до какой-либо подписи о службе. Согласие ехать не означало согласия с любым будущим назначением.

— Вы всё ещё думаете, что я принесу присягу вашему государю? — спросил Андрей.

— Я думаю, вы сперва прочтёте текст, — сказал Черкасский. — И если откажетесь, мне придётся разбираться с отказом, а не объяснять за вас его причину.

У Андрея были причины не соглашаться. Он помнил людей, умерших за страну, где присягу приносили не монарху. Он не собирался объявлять себя другим человеком из благодарности за тёплую каюту. Черкасский, похоже, не рассчитывал купить молчание одним билетом. Письма легли обратно в папку, и оба некоторое время слушали, как под палубой вздрагивает машина. После Северного берега даже отсутствие немедленного ответа казалось работой, которую можно делать честно.

Ночью Андрей проснулся раньше помощника врача. Сердце билось неровно, но приступа не было. Он выпил воды, подождал, сверился с часами и только потом поднялся на открытую палубу. У дверей вахтенный матрос показал ему сухое место у рубки, где можно стоять, не держась за мокрый леер. Не спросил, кто он по чину. Человек вышел в ночь после тяжёлого лечения — этого было достаточно, чтобы показать, где скользко.

Из кармана старой разгрузки Андрей вынул одну сигарету, разрешённую ему взять из открытой пачки при дневной описи. За