Служба продолжается - Вильгельм

не считают совершённым, и поставил папку в доступный для Андрея шкаф. Утром они ещё раз сверят, достаточно ли тепло устроено место на судне, и когда Бельская потребует остановки на пути, никто не станет ссылаться на важность государственного поручения, чтобы ей отказать. В этом условии было больше доверия, чем в обещании немедленно вылечить сердце. Снаружи кто-то постучал молотком, проверяя крепление сходней. Белая полоса за дальним окном не погасла, но не заняла всего берега. Андрей видел её и одновременно слышал обычный стук досок — работу тех, кто будет удерживать эту землю после его ухода.

Эпилог

Соловки, Белое море, 18 ноября 1890 года

До рассвета у причала успели дважды отменить отплытие и один раз назначить его снова. Первый раз лоцман не разглядел в тумане внешнюю веху. Во второй над старым водомером качнулась стрелка Гурова. В журнале это было записано как отклонение в одну восьмую деления, но после всего, что случилось на острове, даже такой записи хватило, чтобы Сомов приказал задержать отдачу швартовов. Андрей наблюдал за суетой из-под навеса, куда его отправила Бельская. Ни одна из задержек не раздражала его так, как прежде раздражало пустое ожидание: теперь он знал цену минуте, которую разрешено потратить на проверку.

Судно стояло носом к выходу из гавани. Небольшой военный пароход принял уголь, пресную воду, сундучок секретных бумаг и двух пассажиров, из-за которых в расписании появилось больше подписей, чем из-за любого груза. На ходовом мостике лоцман Михей Мартынович Трошин поправил варежку и попросил повторить сигнал с южной вехи. Он не знал, из какого века появился один из пассажиров. Ему доложили только, что после береговых происшествий запрещено срезать обычный поворот, даже если вода выглядит спокойной. Трошину этой причины хватило.

Черкасский пришёл к причалу без свиты. Под мышкой у него лежала тонкая папка, другая, опечатанная, уже находилась у корабельного писаря. Он показал Андрею расписку на его вещи. В оружейном ящике — автомат, пистолет, две гранаты и дымовая шашка, отдельно опечатанные патроны; рядом с ними не должны были лежать письма и фотографии. Личные бумаги следовали в другом сундучке, доступ к которому оговаривался приложением к распоряжению. Андрей проверил номера пломб, попросил исправить переставленные цифры на одной бирке и подписался только после исправления. Писарь, молодой Иван Кондратьевич Снегирёв, сперва покраснел, а потом поблагодарил: если бирку спутать сейчас, в Архангельске объяснять придётся ему.

— Место на судне видели? — спросил Черкасский.

— Карпов мне его показал. Если между ним и палубой появится новая лестница, я напишу жалобу.

— Жалобу приму. Лестницу попрошу убрать раньше.

В расписке не было слова «арестованный». Андрей перечитал её ещё раз, хотя вчера уже спорил о каждом обороте. Сомов записал режим сопровождения как охрану секретных бумаг и врачебный надзор, а не содержание под стражей. Это не превращало Андрея в свободного путешественника: он не выбирал судно и не мог просто уйти на берег в чужом городе. Но стоящий перед ним человек взял на себя обязательство объяснять каждый запрет, а не прятать его в запечатанном конверте. Андрей держал лист за угол и думал, сколько таких объяснений ему ещё придётся требовать.

Бельская вышла из лазаретной повозки вслед за ними. Снабженец пытался перенести её медицинский ящик на судно, пока она в третий раз пересчитывала пузырьки. Она забрала ящик, указала на одного из сопровождающих, которому заранее объяснила порядок осмотра, и только после этого повернулась к пациенту. Андрей получил два листа: что делать при приступе и чего не делать ни при каких обстоятельствах. Во втором листе места было больше.

— Это медицинские запреты, — сказала она. — Если сократите их до одной строки, я узнаю.

— Я хотел назвать их художественной литературой, но вы умеете лишать человека удачной реплики.

— Зато умею вернуть ему пульс, когда удачная реплика уже произнесена. Проверку ритма проведут сегодня вечером, даже если вы почувствуете себя замечательно.

Он не обещал, что никогда больше не встанет ночью посмотреть на море. Бельская и не просила невозможного. Попросила не проверять на себе, повторяется ли форсаж, и при первой боли позвать человека, а не ждать, пока боль пройдёт от упрямства. Когда она взяла его запястье для последнего осмотра, пальцы были холодными, а движение точным. Андрей привычно сосчитал удары вместе с ней; один выбился из ряда. Она отметила это в листе, но поездку не отменила. Отпускать больного в море иногда означало не победу над болезнью, а достаточно осторожный способ довезти его до следующего врача.

Возле лазарета Андрей не увидел Гребнева. Командир базы ещё не мог выходить после операции. Сомов передал от него короткую записку, написанную чужой рукой под диктовку: на новом месте не путать ответственность с обязанностью самому лезть под каждую балку; об остальном при встрече. Подпись Гребнев выводил сам, неровно и очень сердито. Андрей сложил лист в карман без ответа. Письмо, которое успело бы на судно до отхода, содержало бы лишь обещания соблюдать наставление, а оба знали, что такое обещание требует слишком многих оговорок. Он напишет, когда сможет сообщить не о своих намерениях, а о том, как выполнил хотя бы одно из них.

Карпов ждал у трапа вместе с матросом, которому приказали придержать сходни. Рука у боцмана всё ещё была на перевязи; он с недовольством позволял Лыткину работать за двоих и тут же проверял, не соскользнула ли мокрая доска. Передал Андрею короткий конец линя, аккуратно обмотанный вокруг деревянного колышка. Это был не предмет отцовского наследства и не знак принадлежности к команде. Точно такой же линь висел раньше у северного поста, где у каждого обрыва можно было найти его на ощупь.

— На судне свой есть, — пояснил Карпов. — Этот возьмите. Руки запомнят, как завязан.

— Я не собираюсь в шторм прыгать за борт.

— А я не собираюсь за вами на катере. Значит, оба обещания приличные.

Карпов не заговорил о Савелии Нестерове при стоящих рядом людях. Перед самой отправкой письма Дарье он показал Андрею опись детского рисунка и ещё раз проверил, что в ответе не написано ни одного слова о последних минутах Савелия, которых никто не видел. Сейчас он крепче сжал здоровой рукой поручень сходней. Андрей положил свой кулак поверх, на одно мгновение; боцман не попытался сделать вид, что не заметил. У них была незаконченная работа, и потому прощание не требовало окончательного слова.

Ростовцев прибежал со стороны штаба с запыхавшимся писарем. Сам мичман ничего не забыл: опоздание случилось потому, что он добивался для двух