Служба продолжается - Вильгельм

расколотую плиту, а старую рабочую рукавицу, которую позволила вернуть семья после описи. Зябликов тихо рассказал стоящему рядом Кирееву, что Назар на учениях всегда ругался, если у станка ставили пустой ящик не туда: при отдаче тот уходил под ноги. Киреев вдруг рассмеялся и смутился, потому что во время последнего боя сам убрал пустую гильзу с пути подающего. Зябликов не стал требовать у молодого человека скорбного вида. Память о мастерстве погибшего иногда звучит сквозь короткий смешок без малейшего неуважения.

После службы пришла Акулина Попова со связкой ключей и попросила разрешения сказать Глушкову, что голубей проверили. Старый сторож ответил, что уже слышал от Рыжова, но рад услышать снова от человека, жившего рядом с ним много лет. Они пошли обратно вместе, старик нёс её кошку, всю службу просидевшую в корзине у школьной печи. Андрей смотрел им вслед и впервые за день позволил себе не связывать каждую человеческую жизнь с исходом своего усилия у рамки. Эти двое потеряли часть дома, но сохранили право спорить, кому кормить птиц завтра.

На обратном пути у Андрея закружилась голова. Кулешов, оказавшийся рядом без тяжёлой службы, не поддерживал его под руку как беспомощного, а подал сухую скамью и послал за санитаром. Бельская, узнав, сколько времени он простоял, сократила следующие выходы из лазарета. Он хотел возразить, что выдержал всю службу. «Выдержал. Теперь ей не нужно доказывать это второй раз», — ответила она. Путь до палаты занял меньше минуты и показался ему длиннее берегового прохода; тело ещё не согласилось с радостью остальных, что бой окончен.

* * *

Баранов пришёл с вопросами о сухой камере, когда Андрей снова мог сидеть больше четверти часа. Дознание не закончилось вместе с обороной. Сохранены три журнала опытов, показания Руденко, ведомость Худякова и подписанное распоряжение Данилевского убрать предохранительную задержку. Вину инженера в разрешённом им опыте разбирали по отдельным решениям. У следствия пока не было доказательства, что он велел убить Климова, нанял всех диверсантов или знал, кого вода выбросит к берегу. Убийца связиста не установлен. Прилагать к одной виновной подписи все остальные беды лишь потому, что она лежит на столе, Черкасский запретил до суда.

Макар Бобров смог дать последовательное показание о работе у водомера. День, проведённый им в странном сухом кармане, он помнил отрывками. Человек за железной дверью велел задержаться, обещая плату за вынесенный позднее ящик; когда Макар потребовал его выпустить, дверь уже не открывалась. Голос не совпадал с голосом Данилевского на короткой очной проверке, но Бобров не слышал начальника опыта прежде, и вывод о несовпадении был осторожным. Следователь не записал в протоколе имя «Пётр Иванович» только потому, что оно подходило по роли. Ремезов оставался на свободе, личность владельца голоса не установили. Боброва после показаний вернули к Аграфене, не подвергая новым опытам ради уточнения памяти.

— А Лунёв? — спросил Андрей.

Баранов ответил, что рана заживает. Наблюдение за его поведением в ночь диверсии подтвердило несколько событий — вода пленнику, позже собственное ранение у водослива, — но не однозначное объяснение, зачем он действовал именно так. Карцев признал выдачу ложного допуска и не назвал Лунёва участником. Худяков объяснял замену грузового индекса болезнью племянницы, Калугин надеялся получить научное имя; никто из них пока не предъявил проверяемой связи с убийством Климова. Справедливость не требовала объявлять всех добрыми или виновными разом. Следствию предстояло защитить людей и терпеть время, нужное для доказательств.

Андрей спросил, закрыли ли нижнее питание. Нет. Зябликов видел, как море отступило, но Гуров регистрировал слабый устойчивый отклик даже ночью без прилива. Черкасский выделил у водомера постоянную охрану и отдельную смену учёных, не работников подрядчика Данилевского. Две стационарные опоры продолжали работу в ограниченном режиме; третью заменят после проверки её разрушения. Так возникла первая неприятная мирная обязанность: составлять еженедельные карты риска для людей, которые захотят ремонтировать лодки и возвращаться в дома. Сколько времени это продлится, никто не назвал.

После следователя в палату заглянул Руденко. Молодой чертёжник просил разрешения у Бельской не задерживаться дольше пяти минут, и она удивилась: обычно здоровые посетители обещают «только одно слово», а остаются на час. Он принёс Андрею исправленную схему старого водомера. Теперь на ней были все три нарисованных прежде пустых гнезда и два стрелочных направления, подписанных «проверено» и «не установлено». Андрей спросил, отдал ли он такую же Ковалёву. Тот получил подлинник, ответил Руденко; здесь лишь копия для человека, который первым предложил не путать обратный отклик с приливом. Ни Руденко, ни Андрей не назвали это оправданием за пропущенную опасную дверь. Полезная исправленная работа и вопрос об ответственности могли существовать одновременно.

В одном углу схемы Андрей увидел чужую мелкую правку. Это был почерк Тучковой; она убрала вторую тонкую линию, которой на прежнем листе обозначали путь поля над школьной дорогой. Измерения после боя показывали: линия не ведёт туда прямо, хотя отражение над дорогой ещё замечают при северном ветре. Когда-то такой неуверенный вывод стёрли бы ради карты без пустот. Теперь оставить вопрос было важнее спокойного вида бумаги. Андрей вернул Руденко лист, попросил пометить подписи по датам и не ставить его фамилию там, где измеряла Варвара.

Действительный тайный советник Черкасский посетил его вечером, когда Бельская разрешила получасовой разговор. Без охраны в комнате они не остались: дежурный матрос сидел в коридоре и видел дверь, не слыша слов. Гавриил Андреевич принёс тонкую папку. В ней не было готового российского паспорта, выданного волей одного человека. Там лежало подтверждение прежнего распоряжения о статусе Плеханова, отдельное свидетельство для проезда под государственным наблюдением и список тех, кто отвечает за его лечение и имущество до решения столицы. Все бумаги были временными. Именно этим Черкасский начал, не выдавая уступку за свободу.

— Государство признаёт, что вы существуете и участвовали в обороне, — сказал он. — Не присваивает вам чин. Не объявляет частью казённого оборудования.

Андрей держал папку на коленях и не открывал. Несколько дней назад ему объяснили временное положение словами, которые требовалось произносить без лишнего звания: «лицо особого государственного наблюдения и привлечённый военный специалист без чина и места в старшинстве». Теперь Черкасский добавлял к словам дорожный порядок, документы на вещи и запрет принудительных опытов с обязательной врачебной проверкой. Не каждый чиновник в Петербурге согласится с такой границей. Гавриил Андреевич собирался сделать её трудной для обхода, вписав в бумаги подписи тех, кого нельзя тихо подменить.

— Почему не оставить меня здесь? — спросил Андрей.

— Здесь для вас одновременно слишком много знакомых людей и слишком мало защиты от тех, кто хочет получить