Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Сюрреализм. Чистой воды сюрреализм.

— Рогов, заводи! — крикнул я.

Рогов нырнул в салон. Мотор провернулся, кашлянул и загудел. Колёса завертелись.

— На три! Раз! Два! Три!

Я навалился. Серебряный навалился рядом, и я услышал, как он сквозь стиснутые зубы произнёс нечто, не предназначенное для протоколов. Грязное, солдатское, трёхэтажное. Магистр Серебряный ругался матом, толкая машину из сугроба, и в этом было столько абсурдной, земной, человеческой правды, что я невольно хмыкнул.

Внедорожник качнулся.

— Ещё!

Снова. Рёв мотора, мат Серебряного, хрип бойца, скрип снега под шипами.

Машина дёрнулась, просела, дёрнулась снова, и вдруг… пошла. Медленно, нехотя, как больной, которого поднимают с койки после долгого лежания. Колёса нашли сцепление, шипы вгрызлись в лёд под снегом, и внедорожник выполз из сугроба, оставляя за собой глубокую, рваную борозду.

Серебряный выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на свои руки и поморщился с таким выражением, будто обнаружил на своём столе использованную салфетку.

— Триста рублей за маникюр, — пробормотал он. — Коту под хвост.

Я рассмеялся. Коротко, от живота. Нервное, адреналиновое, но настоящее. Серебряный покосился на меня и усмехнулся. И эта усмешка делала его невыносимым и почти симпатичным.

Дальше ехали вместе. Серебряный вызвал по рации своего водителя, и через пятнадцать минут к нам подтянулся второй автомобиль. Не бронированный, но тяжёлый, чёрный, с мощными противотуманками, которые резали метель жёлтыми лезвиями.

Боец сел в другую машину, а Серебряный пересел к нам. Занял переднее пассажирское сиденье, стянул промокшее пальто, бросил его на пол и остался в тёмном свитере тонкой вязки. Его водитель пристроился в колонну сзади.

Ехали медленно. Шестьдесят, не больше. Рогов вцепился в руль и не отрывал глаз от дороги, от того коридора белого хаоса, который фары вырезали в метели. Серебряный молчал. Смотрел вперёд, скрестив руки на груди, и его профиль в зеленоватом свете приборной панели напоминал чеканку на старинной монете.

Ордынская дремала, прижимая к себе Фырка и придерживая коробку с Вороном.

Километры тянулись, как часы в очереди. Восемьдесят. Сто. Сто двадцать. Каждый — борьба: с ветром, с гололёдом, с видимостью, которая прыгала от пяти метров до нуля и обратно.

Потом метель начала редеть.

Как будто невидимый регулятор медленно выкручивали влево. Снежинки стали реже, мельче, промежутки между порывами ветра длиннее.

Сначала я увидел столбик разметки на обочине. Потом огни встречных машин. Потом щит с указателем: «Москва — 47 км».

Рогов прибавил скорости. Восемьдесят, девяносто, сто. Бронированный внедорожник набирал ход, и гул мотора изменил тональность — из натужного стал уверенным, ровным.

Трасса под колёсами выровнялась, асфальт блестел от реагентов, а снег, ещё минуту назад летевший горизонтально, теперь падал сверху, редкий и ленивый, как конфетти после праздника.

Столица встречала нас расчищенными дорогами, рядами фонарей и ощущением цивилизации, от которого хотелось выдохнуть и расслабить плечи.

Серебряный повернулся ко мне.

— Добро пожаловать в Москву, Илья Григорьевич, — сказал он. — Ваш бурундук жив?

Фырк за пазухой у Ордынской пробормотал что-то невнятное и фыркнул. Жив.

— Жив, — подтвердил я.

— Тогда едем ко мне.

Штаб-квартира Серебряного оказалась не тем, что я ожидал.

Не мрачная крепость с решётками на окнах и часовыми у ворот. Не подземный бункер. И даже не готическое поместье с горгульями на карнизах. Хотя, зная Серебряного, я не удивился бы ничему.

Это был особняк. Старой имперской постройки, спрятанный за высокой чугунной оградой в тихом переулке Замоскворечья.

Кирпичный фасад, тёмный, массивный. Арочные окна первого этажа, забранные коваными решётками, которые казались декоративными, но при ближайшем рассмотрении были чем-то большим.

Я чувствовал. Не Сонаром, а чутьём человека, который слишком долго жил рядом с магией.

Ворота открылись бесшумно. Внедорожник вкатился во двор, присыпанный свежим снегом, мимо голых лип и каменных скамеек, и остановился у крыльца с чугунным козырьком.

Тепло. Свет. Тишина.

Три вещи, которых мне не хватало последние часы, обрушились разом, когда мы переступили порог. Прихожая с мраморным полом, гардеробная, запах хорошего кофе откуда-то из глубины дома. Человек в штатском принял наши куртки, другой проводил Ордынскую в комнату для отдыха, третий увёл Рогова для доклада.

Величко уже доставили.

Мне сообщили об этом коротко, по-военному: пациент стабилен, переведён в медицинский блок, под наблюдением. Я потребовал осмотреть его лично. Мне разрешили, проводили, и десять минут спустя, убедившись, что давление, пульс и сатурация в порядке, что капельница стоит правильно и катетер не сместился, я позволил себе выдохнуть.

Потом был кабинет Серебряного.

Я сидел в кресле. Глубоком, кожаном, с высокой спинкой, которая обнимала плечи, как ладони. Ноги вытянуты, и каждая мышца от бедра до щиколотки гудела тупой, ноющей болью, в которой смешались усталость, холод и последствия толкания двухтонной махины по сугробам.

Кабинет был именно таким, каким я его себе представлял — в тот раз, когда слушал голос Серебряного из артефактного диска и рисовал в воображении место, откуда этот голос звучит.

Полумрак. Массивный дубовый стол, тёмный от времени и полироли. Графин с водой. Книжные шкафы вдоль стен, уходящие под потолок. Тяжёлые портьеры на окнах.

Серебряный сидел за столом. Свитер, расстёгнутый ворот рубашки, влажные после снега волосы, зачёсанные назад.

Без пальто и без маски магистра он выглядел иначе — проще, человечнее.

Длинные пальцы сложены домиком у подбородка, и в этом жесте было столько знакомого, что я едва не усмехнулся: точно так же я себе его и представлял. Пальцы домиком. Фирменный знак.

А прямо по центру стола, между чернильным прибором и стопкой бумаг, сидел Фырк.

Сидел — громко сказано. Восседал!

Расправив плечи, задрав подбородок, расставив задние лапы в кукольных кедах, как генерал на смотре.

Перед ним стояла крошечная розетка с кедровыми орешками, которую кто-то из людей Серебряного догадался поставить, и Фырк деловито таскал из неё по одному, разгрызая и сплёвывая скорлупу прямо на дубовый стол.

Рядом, на углу стола, стояла коробка с Вороном. Птица дремала, уложив голову под здоровое крыло. Браслет на лапе тускло поблёскивал в свете настольной лампы.

Серебряный разглядывал Фырка, не скрываясь. Контролируемое любопытство, которое я видел у него раньше, когда он изучал аномалию и ещё не решил, опасна она или полезна.

— Удивительный феномен… — произнёс Серебряный негромко, склонив голову чуть набок.

Фырк перестал грызть.

Поднял морду, сверкнул глазами, в которых не было ни тени смущения, робости или благоговения перед высоким начальством. Уперев передние лапки в бока, он задрал подбородок и уставил на Серебряного.

— Чё пялишься, лысый? — выдал Фырк скрипучим