"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Так и ехали. Впереди Ягода, которая знала дорогу и не знала сомнений. За ней — ничего. А над этим ничем — усатый мужик на высоте козел и девица с поднятыми коленями на высоте телеги, держащаяся за борт, которого нет. Колея под ними печаталась честно, в две полосы. Тени у телеги не было. Тень у Гурта была — первая в его извозной жизни, и он на неё, кажется, поглядывал.

Приличные девицы так не ездят. Приличные девицы вообще не ездят ночью в город, где их спрашивают вежливо. А я еду на несуществующей телеге, на холодке, и боюсь одного: что Ягода на повороте обернётся проверить, едет ли за ней кто.

У развилки было пусто. Ни фонаря на шесте, ни прямых столичных спин — ничего, только ветла и прогал за ней, куда Гурт тогда увёл телегу от чужих глаз. Сейчас он в прогал не свернул: сворачивать было не от кого. Ягода прошла развилку шагом, и колея побежала дальше — одна на всей дороге.

Он высадил её у последнего постоялого двора, когда небо над городом уже серело, — там, где кончались его дороги и начиналась чёрная Знаковая дорога, к академии. Дальше, в город, она дошла бы и с закрытыми глазами: ходила тут в свою первую осень, затемно, только в другую сторону, и с тех пор не разучилась.

— Как начнёт темнеть — буду тут же. — Гурт перебрал вожжи. — До города не повезу. В городе телегу щупать полезут, а ей этого не надо. Она у меня теперь нервная.

Капюшон она откинула ещё на мосту. На Нижний рынок она шла с открытым лицом — как не ходила никогда.

Смотрите.

Плечи — внутрь, вес — на носки, глаза — под ноги: мало ли что валяется. Прежняя походка нашлась сама — как монета в кармане, которую уже считала потерянной: нащупала, обрадовалась и тут же прикинула, на что её хватит. В академии эта походка больше не работала — там её выучили и стали звать смотрительницей. Здесь она пока была никем. Никем она и шла через весь рынок, от рыбного ряда к скобяному, мимо гуся на прилавке и мальчишки, который примеривался к гусю с той стороны. Шла и ждала, кто первый скажет ей, кто она такая.

Первой сказала Гарда.

Гарда сидела у своих бочек — вечная, как сами бочки. Увидела её через ряд, сощурилась, как зимой, и вдруг просияла всем лицом: нашёлся наконец свой человек.

— А! Литейная! Давно тебя не видать. Капусты?

Айра остановилась: зимой она соврала здесь «я с Литейной» — коротко, на ходу, чтобы отвязаться. Ложь прижилась — рынок выучил её под этим именем — и теперь ей, пришедшей показаться, показали её же собственное враньё, и были ему рады.

— Кислой, — попросила она. — Со дна.

— Всё-то ты со дна, — проворчала Гарда довольно и полезла в бочку по локоть. — Где пропадала?

— Работала.

— Ну, это дело. — Гарда уложила капусту в тряпицу, сверху — огурец, не глядя, по привычке. — Литейная, Литейная. Помню я тебя.

Помнила она, конечно, не её. Но помнила — и это было больше, чем доставалось тут Айре когда-либо с покрытой головой.

Сычуга она не увидела — он уже сидел у жаровни. Только что ящики у сбитенщика стояли пустые, и угли под котелком дышали сами по себе. А потом один оказался занят: мелкий человек в перчатках без пальцев грел над углями ладошки и глядел на неё снизу — тем взглядом, который всегда что-нибудь да взвешивал.

— Зачесалось? — спросил Сычуг вместо приветствия.

Она взяла у сбитенщика кружку — на медяк, горячую, пряную, с тем самым вкусом, который не променяешь ни на какой отвар, — и села на соседний ящик, спиной к скобяному. Кружка жгла ладони — и пусть. Зимой ей тут предлагали дело. Теперь, выходит, спрашивали про зуд.

— Здравствуй, Сычуг.

— Здравствуй, рука. — Взгляд его прошёлся по ней — по открытому лицу, по простому платью, по рукам, — и безмен в нём качнулся, не сойдясь в цене. — Ты ж гляди. Без капюшона ходит. Смелая стала. Или глупая. — Он отпил из своей кружки. — Ну да мне что. Слухам я не верю. Я их вешаю.

— Взвесь мне один.

— Взвешу, — согласился он легко, и стало понятно, что для этого и подсел. Сычуг понизил голос не из доброты — из точности: такие вещи на рынке говорят в кружку. — За тебя, девка, уже не медью — серебром платить обещают.

Она отпила: сбитень был горячий и ни при чём.

— Кто обещает?

— А вот этого не скажу. Не знаю. Врать не стану — ты знаешь, я не вру, я считаю. Серебро такое на рынке не водится, оно сверху, а сверху я не вижу, я мелкий. — Он пошевелил ладошками над углями. — Спрашивали на рынке. Вежливые, по двое. Кто укажет — тому серебром. Чьим, спросил я. Хороших людей, сказали мне.

— И многие указали?

— А кого указывать? — Сычуг глянул на неё с настоящим, честным недоумением. — Тебя ж никто не знает. Руку знают, Литейную вон знают. А имя, которое они спрашивают, — не наше имя, не рыночное. Такого тут отродясь не носили. — Он допил. — Я и не указал. Мне их серебро ни к чему. За такое потом самому платить.

Вот и вся цена — на ящике у жаровни, за кружку сбитня, от мелкого человека, который не врёт, потому что ему невыгодно.

Серебром. За меня. Надо же — зимой я тут кочан за медяк выторговывала. Расту.

Ящик под Сычугом был не его — Морена. Отсюда видно оба ряда и ту подворотню, в которую уходят, когда видеть больше не надо. Морен сам выбирал, где сидеть, и сидел здесь, сколько она его помнила, — а потом его не стало, и на ящик сел Сычуг: по праву или по привычке, она не спрашивала. Она положила ладонь на угол ящика. Дерево было тёплое — от жаровни и от того, кто на нём сидел. Подержала и убрала.

Сычуг видел. Безмен в его взгляде на этот раз ничего не взвесил, и он промолчал. Даром Сычуг не давал ничего и никому — кроме, выходит, этого.

Мимо проулка к красильне она прошла не сворачивая: