"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Вот она.

Гурт хлопнул ладонью по воздуху слева от себя — и воздух отозвался глухо, деревянно, бортом. Айра протянула руку и тронула то же место. Под пальцами была доска: шершавая, влажная от росы, совершенно телегиная. И холодок — тот самый, который она знала по нему с весны — ледяной, от чужих чар. Только тогда он тянул из-за левого плеча, со стороны козел, а теперь шёл от всей телеги разом, от борта до борта, как из открытого погреба.

— Кольцо. — Спрашивать тут было нечего.

— Оно. — Гурт вздохнул всеми усами. — Сколько лет, девица, снимали. Мылом, салом, всей роднёй. А оно, выходит, ждало, когда отстанут. Перестал тянуть — оно и сошло. Само. Сошло — и вниз, в телегу. Я за ним — а телеги нет.

— Совсем нет?

— Да вот же она. — Он снова хлопнул по борту, теперь с обидой. — Стоит. Ездит. Только теперь она сама себе хозяйка: кольцо в ней — стало быть, и всё в ней её. Капуста её, настил её, кольцо её. А что её — того не видать. Это мы проходили.

— А достать?

— А ты поищи. — Гурт повёл ладонью над тем, чего не было. — Кольцо с ноготь, телега с телегу, и ни доски не видать. Оно где-то тут. — Он хлопнул по воздуху наугад, и воздух отозвался. — Где-то тут у меня теперь всё. Щупал. Всю. Капусту перебрал. — Усы шевельнулись. — Само сошло — само и найдётся. Когда отстану.

Айра убрала руку. Холодок остался в пальцах, как оставался всегда после его чар, и она прижала ящик к себе — пальцы под ним, как под крышкой.

— И давно она так?

— С позавчера. Я уж привык. — Он помолчал, пошевелил усами. — Жена вот вчера посмотрела. Первый раз посмотрела. Сказала: думала — повыше.

Она прикусила щёку изнутри. В том углу головы, куда она складывала всё смешное этой осени, стало тесно: мужик в воздухе, капуста из пустоты, лошадь, которая везёт ничего, и кольцо с ноготь, потерянное в целой телеге, которой нет. Осень выходила богатая.

Дворня утащила последний кочан, и у воротец стало тихо — только Ягода хрустела тем, что ей вынесли с кухни. Гурт выколотил трубку о невидимый борт, убрал за пазуху и заговорил — не в сторону, не Ягоде, а ей. Негромко, тем голосом, каким тогда, у развилки, говорил про столичных верховых:

— Ты вот что, хозяйка. Ко мне вчера подходили. У постоялого, где я стою. Двое, вежливые.

Она стояла и держала ящик.

— Спрашивали, не вожу ли я к вам в академию девицу. По имени спросили: Айру. — Он пожал плечами. — Я такой не знаю. Да я, если по чести, и тебя не знаю, как звать: хозяйка и хозяйка. Так и сказал: вожу капусту. Им не понравилось, но они вежливые — обещали ещё зайти. — Усы опустились. — Вот это мне и не по нраву. Грубо спрашивают те, кому надо. Вежливо — те, кому уже обещали. А такие зайдут.

Имя она услышала не вздрогнув — будто чужое в чужом разговоре. Вздрагивать она отучилась ещё зимой, когда его впервые спросили у стойки Павы, негромко, будто дорогу. Тогда это была новость. Теперь новостью было другое слово.

Вежливо. Ну прекрасно. Грубых ты хотя бы знаешь в лицо. А вежливые — это когда тебя уже кому-то пообещали. Как товар с прилавка: не продали ещё — отложили.

Когда тебя спрашивают в городе, сделать можно одно из двух: не ходить в город — или прийти туда самой, раньше, чем оттуда придут за тобой. Первое она делала с зимы. Выходило неплохо. Выходило так хорошо, что за неё стали обещать.

— Свезёшь?

— Куда?

— Туда, где спрашивают.

Гурт подумал, и усы подумали вместе с ним.

— Ночью. Ночью мои дороги…

— Знаю.

— …короче, — всё-таки договорил он: начатое у него полагалось кончать, как строфу у камня на воротах. — Ягода до ночи тут постоит, ей с вашей кухни не уйти. А ты ступай, делай своё. Как стемнеет — у воротец.

Вечером кабинет встретил её как всегда: дверь приоткрыта, стакан на её краю стола, отвар греет ладони сквозь стекло как раз настолько, насколько надо.

— Адептка Сол. Слушаю.

Она доложила день — по-рабочему, коротко: воз принят, в сторожке дымит печь, истопник обещал к завтрему. Гурт виден.

— Виден, — повторил ректор, не поднимая глаз от бумаг.

— С позавчера. Кольцо сошло. Теперь не видно телегу.

— Капуста пострадала?

— Капуста на месте. Её видно, как только возьмёшь в руки.

— Хорошо. — Он сделал пометку. О капусте, надо думать.

Она отпила: стакан был тёплый — и, может, поэтому следующее она проговорила в стакан, а не ему:

— Мне надо в город. До завтрашнего вечера. С Гуртом.

Пауза у него была всегда — перед словом, будто слово лежало наготове. Эта легла раньше слова и осталась лежать дольше.

— С Гуртом?

— Он свезёт. Ночью.

— Гурт — не провожатый, адептка. Гурт — средство передвижения. — Перо он не отложил, только перестал им писать. — Одна?

— Одна.

Он не спросил зачем. Он давно не спрашивал её «зачем» — и сегодня, пожалуй, ей было бы легче, если бы спросил. Не спросил — кивнул коротко, по-хозяйски, как дворне на понятное дело. И прибавил одно:

— Вернётесь — зайдёте.

Она кивнула в ответ. Почтительно и пресно — как кивала ему при людях. Людей здесь не было, и кивок вышел тот же самый. Это он тоже увидел.

Стакан она допила до того, как он успел про него напомнить. Уходя, слышала, как за спиной гаснут лампы — по одной, как всякий вечер.

Садиться в телегу, которой нет, оказалось делом простым. Гурт говорил «борт здесь» — и борт был здесь, говорил «ногу на ступицу» — и под ногой находилась ступица. Айра перевалилась внутрь и села на то, что нашла под собой: доски, солома, холод. Холод был главный. Сплошной, ледяной, от досок в спину и в ладони: телега была зачарована вся, от колёс до того места, где у неё кончались борта. Сидеть в ней было всё равно что сидеть на ледяной лавке над погребом. Сидеть на чарах ей ещё не доводилось. Ездить на них —