Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

– …шесть международных черных списков! Потенциальное судебное разбирательство за искажение информации! Ты бы знал, сколько меда мне пришлось пролить в уши этой секретутке!

Да, бедолаге и впрямь пришлось горячо извиняться перед Мими Шарко и заверять ее, что издаваемый статуей монотонный гул – совсем не то, что должно звучать. Очевидно, при транспортировке повредили цепь, и теперь сам скульптор приедет, чтобы все исправить.

Обходя лагуну по пляжной дороге, я посмотрел на особняк Гален, абстрактный летний дворец, живо напомнивший мне дизайн Фрэнка Ллойда Райта для экспериментального универмага. Террасы выступали под всеми углами, всюду в опаляющем свете пустыни полыхала хромированная сталь, время от времени какая-нибудь звуковая скульптура уныло гудела, как будто для самой себя.

Мими Шарко встретила меня в вестибюле и повела вверх по широкой стеклянной лестнице. Стены были увешаны картинами Дали и Пикассо, моей же статуе было отведено почетное место в дальнем конце южной террасы, которая была размером с теннисный корт, без перил и даже без защитной сетки, и выступала над лагуной на фоне горизонта Алых Песков. Вся мебель на ней была сгруппирована в центре, образуя квадратный островок комфорта.

Бросив сумку с инструментами, я сделал вид, что разбираю панель управления, и поиграл с усилителем так, что статуя издала серию отрывистых звуковых всплесков. Огляделся по сторонам. На террасе была выставлена добрая дюжина статуй – по большей части раннего периода, родом из семидесятых, когда скульпторы закладывали в них то ритмичный лязг, то собачий лай, а галереи и общественные площади по всему миру днем и ночью переполнялись эхом от грохота и глухих ритмичных ударов.

– Есть успехи?

Я обернулся и увидел Ланору Гален. Никем не замеченная, она пересекла террасу и теперь стояла, уперев руки в бока, с интересом наблюдая за мной. В черном бикини, с распущенными по плечам светлыми волосами, она выглядела более расслабленной, но темные очки все еще скрывали ее лицо.

– Просто разболтался клапан. Пара минут – и все наладится. – Я ободряюще улыбнулся ей, и она, пожав плечами, растянулась в шезлонге перед статуей. У четырехстворчатого окна в дальнем конце террасы притаилась Мими Шарко, таращась на нас со странной усмешкой, будто поперек ее лица протянули нитку бусинок. Раздражаясь, я включил статую на полную громкость и громко кашлянул в ручной микрофон.

Звук разнесся по открытой террасе, как артиллерийский выстрел. Секретарша вздрогнула – знай наших!

Ланора улыбнулась, когда эхо прокатилось по пустыне, и статуи на нижних террасах ответили приглушенной реверберацией.

– Много лет назад, когда отца не было дома, я выходила на крышу и кричала во весь голос, чтобы было эхо. Весь дом гудел часами, сводя слуг с ума. – При этом воспоминании она рассмеялась почти беззаботно, с таким видом, будто дело было только вчера.

– Попробуйте сейчас так сделать, – предложил я. – Или Мими будет с ума сходить?

Ланора приложила палец с выкрашенным в зеленый цвет ногтем к губам.

– Осторожнее, иначе у меня будут неприятности. Поймите, Мими мне не слуга.

– А кто тогда, надзирательница? – Я не воспринимал наш разговор серьезно, но вопрос прозвучал неожиданно тяжело, мрачно. Что-то в этой француженке заставило меня заподозрить, что она, возможно, играет не последнюю роль в поддержании иллюзий Ланоры относительно самой себя.

Я ждал, что Ланора ответит, но она проигнорировала меня и уставилась на лагуну. В течение нескольких секунд ее личность изменилась, она снова стала далекой самодержавной принцессой.

Я незаметно сунул руку в сумку с инструментами и вытащил катушку магнитной ленты. Вставив ее в разъем, включил проигрыш. Статуя слегка завибрировала, и в неподвижном воздухе послышалось тихое мелодичное пение.

Стоя за статуей, я наблюдал, как Ланора реагирует на музыку. Звуки нарастали по мере того, как она приближалась к моему творению. Постепенно ритмы ускорились, настроение стало настойчиво-жалобным, сентиментальным. Музыковед с ходу определил бы эти звуки как транскрипцию балконного дуэта из «Ромео и Джульетты», но для Ланоры единственным их источником была статуя. Я сделал запись в то утро, понимая, что это был единственный способ спасти продажу. Путаница Неверса с «Тоской» и «Креольским любовным призывом» напомнила мне, что у меня в запасе есть вся классическая опера. За десять тысяч долларов я бы с удовольствием заезжал сюда раз в день и пел арии от Фигаро до Моисея и Аарона.

Внезапно музыка смолкла. Ланора выступила из фокуса статуи и замерла в двадцати футах от меня. За ней, в дверях, стояла Мими Шарко.

Ланора кротко улыбнулась.

– Да, теперь меня все, похоже, устраивает, – сказала она. Без сомнения, так мне давали понять, что пора уходить.

Я заколебался, внезапно задумавшись, сказать ли ей правду. Мои глаза изучали ее прекрасное в своем несовершенстве лицо. Но Мими встала между нами, скалясь, как какая-нибудь Красная Смерть.

Неужели Ланора Гален действительно верила, что скульптура поет для нее? В течение двух недель, пока пленка не размагнитится, об этом можно было не переживать. К тому времени мы с Неверсом обналичим чек и рванем в Париж.

Однако через два-три дня я понял, что хочу снова увидеть Ланору. Рассуждая здраво, я сказал себе, что статую нужно проверять, иначе Ланора может обнаружить обман. В течение следующей недели я дважды ездил в ее резиденцию под предлогом настройки скульптуры, но Мими Шарко отваживала меня; эта стерва ухитрилась перехватить даже прямой звонок. Когда я увидел-таки Ланору один раз, та гнала на большой скорости через Алые Пески в своем «роллс-ройсе», в тусклом блеске золота и нефрита.

От нечего делать я перебрал свою фонотеку, выбрал кое-что из Тосканини – фрагмент «Тристана и Изольды», тот самый, где Тристан оплакивает разлуку с возлюбленной, – и тщательно переписал музыку на пленку.

В тот вечер я поехал в Западную Лагуну, припарковал машину у пляжа на южном берегу. В лунном свете беседка в полумиле от меня выглядела как абстрактная киносъемочная площадка, одинокий огонек на верхней террасе освещал очертания моей статуи. Осторожно ступая по плавленому кремнезему, я медленно направился к нему, и в легком ветерке пронеслись обрывки песни статуи. В двухстах ярдах от дома я залег на теплой дюне, наблюдая, как один за другим гаснут огни Алых Песков, словно тающие драгоценные камни в каком-то фантастическом огромном ожерелье.

Там, наверху, статуя изливала свою музыку в синеву ночи, не оступаясь и не прерываясь. Ланора, должно быть, сидела совсем рядом с ней, и музыка обволакивала ее нематериальным потоком. Вскоре после того, как пробило два, все стихло, и я увидел ее у перил – белая