Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Первая Аланис была мученицей; вторая — жестким, решительным человеком дела; третья — хитрой и слащавой змеей. Четвертую Эрвин не смог распознать. Она вошла, одетая в простой плащ поверх серого шерстяного платья, села рядом с Эрвином — не через стол, а сбоку. Откинула капюшон и долго смотрела мимо Эрвина, краем взгляда касаясь его лица.

После длинной паузы сказала:

— Мы давно с вами не виделись, милорд.

Эрвин кивнул:

— Да, это так.

— Я хочу сказать, вы… — она замешкалась, будто растеряла слова. — Нет, другое… Не могу сказать, что у вас не было причины поступить так. Наверное, причина имелась…

— Что это, миледи? — уточнил Эрвин. — Попытка примирения?

— О, боги, не заставляйте меня просить прощения! Неужели всего остального вам мало?

Эрвин сказал:

— Знаете, миледи, в чем беда таких, как вы и я? Нас не учат вести себя в ситуации слабости. Как поступать, когда ты уязвим и лишен власти? Как добиться своего иным способом, кроме силы? Наше образование не включает подобных навыков. Мы с детства обучены считать мягкость грехом, недостаток могущества — позором, силу воли — единственным достойным инструментом. Меж тем каждый из нас бывает слаб. Так уж мы, люди, устроены: немного нужно, чтобы лишить нас силы. Крохотное отверстие в груди, пара дюймов сожженной кожи на лице…

Аланис молвила сдавлено:

— Что говорит ваша наука о моем положении? Как быть девушке, у которой остался только титул, сила воли… и несколько дюймов сожженной кожи?

Эрвин взял ее ладонь.

— Давайте так, миледи. Я буду говорить от вашего имени. Если вы согласны с моими словами, отвечайте «да». Если нет — молчите.

— Да.

— Я потеряла отца и брата, все владения и большинство вассалов, и здоровье вдобавок. Я лишилась всего, кроме имени и гордости.

Она помолчала с минуту, прежде чем ответить:

— Да.

— Я пришла к северянину, надеясь на сочувствие и помощь. А получила только равнодушие и холодный расчет.

— Да.

— К тому же расчет был не в мою пользу.

— Да.

— Я почувствовала себя пленницей, и даже хуже — разменной монетой в чужой игре.

— Да.

— Я пришла в ярость и вспылила. Бросила ему в лицо несколько оскорблений, которых он, вне сомнений, заслуживал. Однако миновало время, и я поняла, что поступила опрометчиво.

Недолгое колебание.

— Да.

— Мой враги слишком могущественны, и северянин — единственный человек, который в состоянии оказать мне реальную помощь. У него есть и другое важное достоинство: он уже втянут в войну с моими врагами, а все прочие трижды подумают, прежде чем вступить в эту схватку. Так что конфликт с северянином уж явно мне не на пользу.

— Пожалуй, да.

— Но хуже другое. Чем дольше я думаю, тем вернее понимаю: северянин прав. Война за Альмеру кончится нашей гибелью: Галлард и Адриан скоординируют действия, возьмут нас в кольцо и истребят. Адриан не останется в стороне, когда мы пойдем войной на его главного союзника. Однако мы можем убедить Галларда не вмешиваться, когда пойдем на Адриана. Верный порядок смерти наших врагов — сперва А, потом Г. Не наоборот.

Аланис замешкалась. Эрвин продолжил, не дожидаясь ответа:

— И что же мне делать теперь? Продолжать конфликт — значит, не добиться своих целей. Но признать свою ошибку — полностью попасть под чужой контроль. Северянин и прежде не слушал меня, а теперь и вовсе стану марионеткой без права голоса. Как поступить?.. Я не знаю. Но сидеть взаперти больше не могу.

— Нечто в этом роде… — Аланис впервые глянула ему в глаза. — И как поступить?

Эрвин улыбнулся:

— Главное вы уже сделали, миледи. Остались мелочи: напишите письмо Галларду, а потом выпейте со мною. Мы с вами неприлично трезвы, как для вечера после турнира. Не находите?

Искорки радости мелькнули в уголках темных глаз Аланис.

— Милорд, когда мы разобьем императора, вы поможете мне вернуть Альмеру?

— Слово лорда.

— Тогда дайте перо и бумагу. И наливайте ордж — я быстро справлюсь с письмом.

Недолго думая, Аланис зашуршала пером по листу. Эрвин наполнил кубки и заглянул через плечо девушки. На бумаге возникали слова: «Мерзкая тварь. Проклятый кровожадный шакал. Твои грязные лапы не достали меня…»

— Хорошее начало, — шепнул ей Эрвин. — Весьма красноречивое. Но позвольте предложить иной вариант: «Желаю здравия вашему преосвященству…»

Глава 24. Искра

Октябрь 1774 г. от Сошествия

Уэймар

Говорят, перемены всегда к лучшему.

Монастырь Ульяны Печальной на западе графства Блэкмор представлял собою разветвленную сеть пещер. Часть из них были природными, часть — рукотворными, созданными за столетия упорным трудом сестер.

Рытье являлось главной повинностью монашек, наравне с размышлениями о смерти и молитвами. Труд не был утомителен для тела: сестры использовали маленькие лопатки и крохотные ведерца. Быстроты не требовалось, спешить некуда — впереди вся жизнь. Считалось, что размеренная и неторопливая работа способствует правильному течению мысли. Правильной мыслью полагалась следующая: жизнь бренна и суетна; жизнь пуста, если не наполнить ее смыслом; ценность и смысл жизни придает смерть. Только раздумия о смерти позволяют понять важное, отличить ценное от пустого, греховное — от благостного.

Молитвы, предназначенные для прочтения, звались: «Смерть-избавительница», «Смерть очищающая», «Пошли мне холодный свет», «Бесценный дар смерти», «На пути к Звезде». Шестая адресовалась непосредственно Ульяне Печальной. Возможность читать молитвы вслух считалась привилегией, дарованной лишь троим старшим сестрам. Прочие монашки свято хранили обет молчания. Послушницам делалось послабление: позволялось произнести до пяти слов в сутки.

Жизнь послушниц протекала в пещерах нижнего круга — то есть таких, которые не сообщаются напрямую с поверхностью. Первый год в монастыре послушницам не полагалось видеть солнечных лучей: считалось, что, не тревожимые светом, они быстрей и легче привыкнут к подобающему образу мысли. Послушницы спали в одиночных кельях, работали парами, для трапез и молитв собирались все вместе — их было тридцать восемь. Болтовня не приветствовалась: пять слов в сутки, не более. Нарушительница теряла ужин, а затем — дневную свечу. Девушке приходилось провести день в кромешной тьме, и поначалу это казалось особенно страшным. Потом, по прошествии месяцев, послушницы свыкались с могильным мраком, но и страсть к праздной болтовне пропадала без следа. Наказание больше не страшило, но говорить — о чем?.. Зачем?.. С какого момента слова казались пустыми. Говоришь ли ты или молчишь